Мимозы для Розы - Екатерина Мордвинцева

Это не Игорь. Я знала это с самого начала, с той открытки на восьмое марта. Почерк, мимоза, одно слово — это не в стиле Игоря. Но я не хотела признаваться себе, кто это. Я закрывала глаза, делала вид, что не понимаю, что не знаю. Потому что признать, что это Алексей, значило признать, что он меня искал. Что он помнит. Что он…

Что он чувствует ко мне что-то, чего я не имею права знать. Что я не должна была видеть этот взгляд, потому что если я его увидела, я не смогу сделать вид, что ничего не было.

А я хотела сделать вид. Я хотела вернуться в свою нору, закутаться в плед, пить чай и делать вид, что мира не существует. Я хотела быть невидимкой. Я хотела, чтобы меня никто не трогал. Я хотела, чтобы никто не смотрел на меня так, как смотрел Алексей на этой фотографии, потому что этот взгляд — он требует ответа. А у меня нет ответа. У меня нет ничего. Я пустая. Я выгорела. Я не могу.

Я закрыла лицо руками и сидела так, наверное, очень долго. Свет в мастерской горел ровно и равнодушно. За окном стемнело окончательно. Где-то за стеной пекарня закрывалась — я слышала, как лязгнула металлическая дверь, как щелкнул замок. Потом тишина.

Я не знаю, сколько я просидела. Может быть, час. Может быть, два. Я смотрела на фотографию, на мимозу, на свои руки, лежащие на прилавке. И думала.

Он искал меня год. Он нашел. Он прислал цветы. Он приезжал. Он стоял у моей двери. Он смотрел на окна. Он ждал.

Чего он ждал? Что я выйду? Что я его узнаю? Что я скажу: «Здравствуйте, я знаю, кто вы, я помню вас, спасибо за цветы»? Или он ждал чего-то большего? Чего-то, что я не могу ему дать, потому что я не знаю, как?

Я взяла телефон. Пальцы сами набрали Катин номер. Она ответила после первого гудка.

— Роза? Ты чего не перезвонила? Я волновалась.

— Кать, у меня… у меня снова цветы.

Тишина. Потом:

— Какие?

— Мимоза. И фотография.

— Фотография? Какая?

Я смотрела на снимок. На свою смеющуюся, счастливую, еще не знающую, что ее ждет. На его взгляд из-за спины.

— С того дня рождения свекрови. Где я смеюсь. А на заднем плане… на заднем плане стоит он.

— Кто — он?

— Алексей.

Я произнесла это имя вслух. Впервые за год. И воздух в мастерской стал другим — плотнее, тяжелее, будто само имя имело вес.

— Брат Игоря? — Катя говорила тихо, осторожно.

— Да.

— И что на фотографии?

— Он смотрит на меня. Так… я не знаю, как объяснить. Так, как будто я… как будто я что-то очень важное.

Катя молчала. Я слышала ее дыхание, слышала, как она думает.

— Роза, — сказала она наконец. — Ты сейчас где?

— В мастерской.

— Одна?

— Да.

— Не двигайся. Я сейчас приду.

— Не надо, Кать. Я в порядке.

— Ты не в порядке. Ты дрожишь, я слышу. Сиди. Я через десять минут.

Она отключилась. Я осталась одна с мимозой, с фотографией, с его взглядом, который прожигал меня из прошлого.

Я снова посмотрела на снимок. Кто сделал эту фотографию? Наверное, кто-то из гостей. И как она оказалась у Алексея? Он попросил? Он взял себе? Он хранил ее два года? Два года, с того самого дня, когда я смеялась, держа в руках бокал с шампанским, и не знала, что за моей спиной стоит человек, который смотрит на меня так, как я никогда не была достойна.

Я встала, подошла к окну, выглянула. Улица была пуста. Фонари горели, ветер утих, на асфальте блестела лужица, отражая желтый свет. Никого.

Кто он? Кто этот человек, который искал меня год, который хранил мою фотографию два года, который смотрел на меня так, как будто я была его единственным светом?

Я знала Алексея. Нет, это неправда. Я знала его имя, знала, что он архитектор, знала, что он младший брат Игоря, знала, что он тихий и незаметный. Но я не знала его. Я никогда не смотрела на него так, чтобы увидеть. Он был фоном. Он был «младшим братом», который всегда сидел в углу, который редко говорил, который улыбался, когда на него обращали внимание, и снова исчезал, когда внимание переключалось на кого-то другого.

Я думала, ему просто неинтересно. Я думала, он приходит на семейные ужины, потому что мать просит, а сам мечтает быть где-то еще. Я думала, он смотрит в телефон, когда все болтают, потому что ему скучно. Я думала…

Я ничего не думала. Я вообще о нем не думала. Он был для меня пустым местом. А я для него, оказывается, была центром мира.

Эта мысль была такой огромной, такой неправильной, такой неудобной, что я не знала, куда ее деть. Я хотела выбросить фотографию, выбросить цветы, выбросить все и сделать вид, что ничего не было. Но я не могла. Потому что фотография была у меня в руках, и его взгляд прожигал меня, и я чувствовала себя так, будто только что обнаружила в своей прошлой жизни целый слой, о котором не подозревала.

Я вспоминала. Все эти воскресные ужины, все эти праздники, все эти моменты, когда я проходила мимо него, не замечая. Он всегда был там. Он всегда сидел в своем кресле у окна, с книгой или без, и смотрел. Я думала, он смотрит в окно. А он смотрел на меня.

Сколько раз я проходила мимо него, не сказав ни слова? Сколько раз я улыбалась ему вежливой улыбкой, той, которую дарят незнакомцам? Сколько раз я говорила «здравствуйте» и тут же поворачивалась к кому-то другому, не дожидаясь ответа?

Я была слепа. Я была глупа. Я была так занята своим браком, своим Игорем, своей попыткой быть идеальной женой, что не видела того, что было прямо передо мной.

А он видел. Он видел все. Он видел, как я улыбаюсь, когда Игорь опаздывает на ужин в третий раз подряд. Он видел, как я опускаю глаза, когда свекровь спрашивает, когда у нас будут дети. Он видел, как я сижу на балконе одна, с бокалом вина, и смотрю на звезды. Он видел, как я увядаю. Он видел, как я исчезаю.

И он не вмешивался. Он молчал. Он смотрел со своего места у окна, сжимая в руках