Мимозы для Розы - Екатерина Мордвинцева

Я пошел к мастерской.

Шаг, второй, третий. Я считал шаги, как перед прыжком. Один — я еще могу повернуть. Два — еще не поздно. Три — дверь уже близко, и я не могу остановиться.

Я остановился напротив. Вывеска: «Роза и ветка». Буквы аккуратные, ручной работы, наверное, она сама делала или просила кого-то. Я смотрел на эту вывеску и чувствовал, как внутри меня все сжимается. Она построила это. Она создала новую жизнь. Своими руками. Без него. Без нас. Без меня.

Я не имел права входить. Я был из той жизни, от которой она сбежала. Я был частью семьи, которая причинила ей боль. Я был братом человека, который разбил ее сердце. Мое лицо — это его лицо. Моя фамилия — это его фамилия. Моя кровь — это его кровь.

Она посмотрит на меня и увидит его.

Я развернулся и пошел прочь.

Прошел до конца квартала, свернул за угол, прислонился к стене. Дышал тяжело, как после бега. Сердце колотилось где-то в горле.

Ты трус, сказал я себе. Ты всегда был трусом. Ты смотрел на нее три года и не сказал ни слова. Ты нашел ее год назад и не вошел. Ты стоишь здесь, в ста метрах от нее, и не можешь переступить порог. Ты не заслуживаешь ее.

Я знал, что это правда. Но правда не помогает, когда внутри все кричит: «Иди. Сейчас или никогда. Иди».

Я пошел обратно. Быстрее, чем в первый раз, чтобы не успеть передумать. Я открыл дверь мастерской и вошел.

Звон колокольчика над дверью прозвучал оглушительно.

Я вошел и остановился. Свет в мастерской был мягким, приглушенным, падал на цветы, на стеллажи с горшками, на прилавок из темного дерева. Пахло зеленью, влажной землей, срезкой — тем самым запахом, который я всегда чувствовал на ее одежде. И в этом запахе, в этом свете, в этой тишине она была повсюду. Я чувствовал ее присутствие, еще не видя.

А потом я увидел.

Она выходила из подсобки, держа в руках охапку сухоцветов — лаванду, гипсофилу, что-то еще, чего я не знал. Она подняла голову, посмотрела на меня, и охапка выпала из ее рук.

Сухоцветы рассыпались по полу с сухим шелестом, но ни она, ни я не обратили на это внимания. Мы смотрели друг на друга. Впервые за полтора года.

Она изменилась. Я заметил это сразу. Не внешне — внешне она была все той же Розой: русые волосы, собранные в пучок, серые глаза, тонкие губы. Но что-то в ней было другим. Она стала тверже. Жестче. В ней не было той мягкой уязвимости, которая заставляла меня сжимать кулаки под столом на семейных ужинах. Она стала крепче. Как дерево, которое пережило бурю и теперь стоит, расправив ветви.

Я хотел сказать: «Ты очень изменилась». Я хотел сказать: «Ты стала еще красивее». Я хотел сказать: «Я искал тебя год». Я хотел сказать: «Я люблю тебя с первого дня».

Я сказал:

— Здравствуйте.

Мой голос был хриплым, чужим. Я не узнавал его.

Она молчала. Смотрела на меня широко открытыми глазами, и я видел в них страх. Не просто удивление — страх. Настоящий, животный страх. Она смотрела на меня, а видела, наверное, его. Игоря. Моего брата. Человека, который сломал ее.

— Роза, — сказал я, и мой голос дрогнул. — Не бойтесь. Я не… я не Игорь.

Она моргнула. Один раз, два. Как будто просыпалась от кошмара.

— Я знаю, — сказала она наконец. Голос был тихим, ровным, но я слышал, как она сдерживает дрожь. — Я знаю, кто вы.

Я ждал. Она скажет «уходите». Она скажет «оставьте меня в покое». Она скажет «я вызову полицию». И я уйду. Я уйду и больше никогда не вернусь, если она попросит.

— Вы… — Она запнулась, посмотрела на пол, на рассыпанные сухоцветы, потом снова на меня. — Вы за цветами?

Я не понял сначала. А потом понял. Она не прогоняла меня. Она давала мне шанс. Шанс притвориться, что это обычный визит. Шанс не говорить о том, о чем мы оба не готовы говорить. Шанс остаться.

— Да, — сказал я. — За цветами.

Мой голос все еще дрожал, но уже не так сильно. Я сделал шаг вперед, наклонился и начал собирать рассыпанные сухоцветы. Она смотрела на меня, не двигаясь.

— Не надо, — сказала она. — Я сама.

— Я помогу.

Я собрал лаванду, гипсофилу, поднял упавшую ветку эвкалипта. Мои пальцы дрожали, и я боялся, что сломаю что-нибудь. Я протянул охапку ей. Она взяла, и наши пальцы почти коснулись.

Я почувствовал тепло ее руки — даже не коснувшись, просто на расстоянии. Это было как удар током. Я отдернул руку, она тоже. Сухоцветы снова посыпались на пол.

— Извините, — сказали мы одновременно.

Она усмехнулась. Первая улыбка за все это время. Робкая, неуверенная, но настоящая.

— Мы не очень ловко начали, — сказала она.

— Да, — сказал я. — Не очень.

Мы посмотрели друг на друга, и впервые за эти минуты напряжение чуть отпустило. Она наклонилась, подняла сухоцветы, я помог. В этот раз мы были осторожнее, наши пальцы не соприкоснулись. Я пожалел об этом.

— Что вы хотели? — спросила она, когда сухоцветы были собраны и убраны на прилавок. — Какие цветы?

Я не готовился к этому вопросу. Я готовился к тому, что она спросит: «Зачем вы здесь?», «Как вы меня нашли?», «Чего вы хотите?». Но не «какие цветы».

— Мне нужен букет, — сказал я. — Для очень важного человека.

Она посмотрела на меня внимательно, и я увидел, как что-то меняется в ее глазах. Настороженность, вопрос, что-то еще, чего я не мог прочитать.

— Для женщины? — спросила она.

— Да.

— Какой повод?

— День рождения был недавно. Я опоздал с поздравлением. Хочу исправиться.

Она кивнула, отвела взгляд, начала перебирать цветы на стеллаже. Я смотрел на ее руки — быстрые, уверенные, знающие каждый стебель, каждый лепесток.

— Что она любит? — спросила Роза. — Какие цветы?

Я посмотрел на нее. Я мог сказать правду: «Она любит мимозу. Она любит полевые цветы, ромашки, васильки, колокольчики. Она не любит розы, хотя думает, что любит, потому что ей всегда дарили только розы. Она любит, когда цветы пахнут весной, даже если за окном зима».

— Не знаю, — сказал я. — Я хотел бы… чтобы вы подобрали сами. По своему вкусу. Вы же флорист. Вам виднее.

Она подняла на меня глаза. В них было что-то новое