Мимозы для Розы - Екатерина Мордвинцева

К трем часам я поняла, что не могу больше находиться в мастерской. Воздух стал тяжелым, цветы — слишком яркими, тишина — давящей. Я закрыла мастерскую, вышла на улицу и пошла к морю.

На набережной было пусто. Ветер стих, и море лежало спокойное, серое, бесконечное. Я села на скамейку, ту самую, где мы сидели с Катей, и уставилась на горизонт.

В кармане лежала визитка. Я чувствовала ее край, упирающийся в бедро. Я могла бы выбросить ее прямо сейчас. Вон та урна в десяти шагах. Подойти, бросить, уйти. И завтра, когда он придет, сказать: «Я потеряла». Или: «Я передумала». Или просто не открыть дверь.

Я не встала.

Я сидела и смотрела на море, и думала о том, что если бы я была честна с собой, то признала бы: я хочу, чтобы он пришел. Я хочу поговорить с ним. Я хочу узнать, что он скажет. Я хочу понять, что он чувствует. И еще — я хочу понять, что чувствую я.

Потому что то, что я чувствовала, не укладывалось в простые схемы. Это не была любовь — я не верила в любовь с первого взгляда, в любовь после развода, в любовь к брату бывшего мужа. Это не была благодарность — хотя я была благодарна ему за то, что он не бросил меня, за то, что искал, за то, что пришел. Это не было любопытство — хотя мне было безумно любопытно, что он скажет, когда придет завтра.

Это было что-то другое. Что-то, что я не могла назвать. Что-то, что росло внутри меня, как цветок в замедленной съемке — медленно, но неумолимо.

Я не хотела, чтобы он рос. Я хотела, чтобы он засох, как все остальные цветы в моей жизни.

Но он рос.

Я достала телефон. Полистала контакты. Катя, тетя Зина, клиенты, еще клиенты. И в самом низу — имя, которое я не удалила, хотя должна была. «Игорь мама». Свекровь. Анна Петровна.

Я смотрела на это имя и чувствовала, как что-то сжимается в груди. Анна Петровна. Женщина, которая была мне ближе родной матери. Которая приняла меня с первого дня, как родную. Которая защищала меня от Игоря, когда он был несправедлив. Которая плакала, когда я ушла. Которая искала меня, звонила, писала — а я не отвечала.

Я не отвечала ей целый год. Я не могла. Потому что она была частью той семьи. Потому что она была матерью человека, который разбил мое сердце. Потому что, глядя на нее, я видела его. Потому что я боялась, что если услышу ее голос, то сломаюсь. Что вернусь. Что снова стану той Розой, которая ждет, надеется, верит.

Но сейчас, когда в кармане лежала визитка Алексея, а в голове крутился его голос — «я здесь, чтобы увидеть вас», — мне вдруг захотелось услышать ее. Не Игоря, нет. Ее. Единственного человека из той жизни, по которому я скучала.

Я нажала вызов.

Гудки. Раз, два, три. Я уже хотела сбросить, когда услышала:

— Алло?

Ее голос. Тот самый — мягкий, чуть хрипловатый, с ласковыми нотками, которые всегда появлялись, когда она говорила со мной.

— Анна Петровна, — сказала я, и мой голос дрогнул. — Это… это Роза.

Тишина. Такая долгая, что я подумала — связь оборвалась. Но потом я услышала всхлип.

— Розочка, — сказала она. — Девочка моя.

И я заплакала. Сидела на скамейке у моря, сжимая телефон, и плакала, как ребенок. Не сдерживаясь, не вытирая слез. Потому что в ее голосе не было упрека, не было обиды, не было «почему ты не звонила». В нем было только тепло. То самое тепло, которого мне так не хватало весь этот год.

— Я так боялась, что с тобой что-то случилось, — говорила Анна Петровна сквозь слезы. — Ты не оставила адреса, сменила номер, я не знала, где ты, жива ли ты…

— Простите, — сказала я. — Простите меня. Я не могла. Я не могла ни с кем из… оттуда.

— Я знаю, знаю, — она всхлипывала, но голос был ровным. — Ты имела право. Ты имела право на новую жизнь. Без нас. Я понимаю.

— Я не хотела делать вам больно.

— А я не хотела, чтобы тебе было больно. Но Игорь… — Она замолчала, тяжело вздохнула. — Прости его, Роза. Не за себя прошу — за него он не заслужил. Просто… чтобы тебе легче было. Чтобы ты не носила в себе эту тяжесть.

— Я не ношу, — сказала я. — Я отпустила. Давно.

— Правда?

— Правда. Я не злюсь на него. Мне просто… все равно.

Она помолчала. Я слышала ее дыхание — неровное, с присвистом, как всегда, когда она волновалась.

— А на нас? — спросила она тихо. — На меня?

— На вас? — Я не поняла.

— Злишься? За то, что не уберегли? Что не сказали? Что молчали, когда надо было говорить?

Я молчала. Она говорила о чем-то, чего я не понимала.

— Анна Петровна, о чем вы?

Она вздохнула. Долгий, тяжелый вздох, как перед прыжком.

— Роза, ты знаешь, что Леша был у тебя? Сегодня?

Мое сердце пропустило удар. Откуда она знает? Он сказал ей? Они говорили обо мне? Прямо сейчас? Пока я сижу здесь и плачу в телефон?

— Откуда… — начала я.

— Он звонил мне час назад, — сказала Анна Петровна. — Сказал, что был у тебя. Что ты не выгнала его. Что вы договорились встретиться завтра. Он… он был счастлив, Роза. Я не слышала его таким счастливым никогда.

Я сжала телефон так сильно, что побелели пальцы.

— Он рассказал вам? — спросила я. — Про… про свои чувства?

— Да, — тихо сказала она. — Рассказал. Год назад. Когда ты ушла. Он пришел ко мне, сел на кухне, как в детстве, когда ему было плохо, и сказал: «Мама, я люблю ее. Я всегда любил. С первого дня». И заплакал. Мой Леша, который никогда не плачет. Заплакал.

Я закрыла глаза. Передо мной стояла картина: Алексей на кухне у матери, взрослый мужчина, архитектор, который строит дома, сидит и плачет. Из-за меня.

— Я тогда не поверила, — продолжала Анна Петровна. — Или не хотела верить. Сказала ему, что это пройдет, что он ошибается, что это просто… не знаю. Ревность, что ли. К брату, у которого есть такая жена. Но он сказал: «Нет, мама, не пройдет. Я ждал три года. Я думал, если буду молчать, она будет счастлива. Но она не была счастлива. Ни с Игорем, ни без него. И