Мимозы для Розы - Екатерина Мордвинцева

Я не взял цветы. Думал об этом — может, стоит купить еще мимозы, или тюльпаны, или что-то весеннее. Но потом решил, что это будет слишком. Слишком навязчиво, слишком похоже на ухаживания, слишком… как у Игоря. Игорь всегда приходил с цветами. Игорь всегда покупал внимание. Я не хотел быть похожим на него. Я хотел быть собой. Тем, кто приходит без цветов, но с правдой.

Мастерская открылась в девять. Ровно. Я видел, как она подошла к двери, отперла замок, скрылась внутри. Свет зажегся не сразу — сначала она, наверное, включила чайник, сняла куртку, огляделась. Я представлял каждое ее движение, хотя не мог видеть. Я знал ее ритуалы. Я наблюдал за ними месяцами, стоя напротив, сидя на скамейке у моря, проходя мимо с деловым видом. Я знал, что сначала она заваривает чай с лимоном, потом проверяет цветы, поливает те, что нуждаются в поливе, переставляет вазы. Я знал, что она любит порядок, но не педантичный — творческий. Цветы у нее всегда стояли не по алфавиту и не по высоте, а так, как ей казалось красиво. Я знал, что она напевает, когда работает — тихо, почти беззвучно, двигая губами. Я не слышал, что именно, но догадывался: что-то французское, старое, немного грустное.

Я знал ее, не зная. Я был экспертом по ее привычкам, по ее расписанию, по ее миру. Но я не знал главного — что она думает. Что она чувствует. Готова ли она меня видеть. Испугалась ли она вчера. Пожалела ли, что сказала «приходите».

Я подождал еще десять минут. Потом перешел улицу, открыл дверь, и колокольчик над входом прозвенел так же громко, как вчера.

Она стояла за прилавком, перебирала сухоцветы. Подняла голову, посмотрела на меня. В ее глазах не было страха — только настороженность и что-то еще, что я не мог прочитать. Удивление? Нет, она ждала меня. Интерес? Возможно.

— Здравствуйте, — сказал я.

— Здравствуйте, — ответила она. — Вы рано.

— Я боялся опоздать.

Она усмехнулась — коротко, уголками губ.

— Кофе будете? Я только заварила.

— С удовольствием.

Она вышла в подсобку и вернулась с двумя кружками. Поставила одну передо мной, вторую оставила себе. Я взял кружку, сделал глоток. Чай. С лимоном. Не кофе. Она сказала «кофе», но принесла чай. Может быть, оговорилась. А может быть, проверяла — заметил ли я. Заметил. Я заметил все.

— Вы пьете чай, — сказал я. — С лимоном. Без сахара.

Она подняла брови.

— Вы запомнили? За один раз?

— Я запомнил давно. — Я посмотрел на нее. — На семейных ужинах. Вы всегда пили чай после еды. С лимоном. Без сахара.

Она отвела взгляд. Ее пальцы сжали кружку сильнее, чем нужно.

— Вы наблюдательный, — сказала она тихо.

— Я просто… смотрел.

Повисла тишина. Я пил чай, она смотрела в кружку. Колокольчик над дверью молчал — клиентов не было. В мастерской было тихо, только часы тикали на стене, отмеряя время, которое мы проводили вместе. Впервые за все годы.

— Вы сказали, что хотели поговорить, — начала она. — О чем?

Я поставил кружку. Я готовился к этому разговору всю ночь, но сейчас, когда она смотрела на меня своими серыми глазами, все заготовленные слова исчезли. Осталось только то, что было на самом деле.

— Я не знаю, с чего начать, — сказал я. — Я хотел сказать вам многое. Годами. Но теперь, когда вы здесь, когда вы смотрите на меня… я боюсь сказать что-то не то.

— Вы боитесь? — Она удивилась.

— Очень.

— Чего?

— Что вы прогоните меня. Что я сделаю вам больно. Что вы посмотрите на меня и увидите его.

Она молчала долго. Я смотрел на ее руки, сжимающие кружку, на побелевшие костяшки. Я хотел накрыть ее руки своими, согреть, успокоить. Я не двинулся.

— Я не вижу его, — сказала она наконец. — Вы не похожи. Никогда не были похожи.

Я выдохнул. Не заметил, что задержал дыхание.

— Я хотел спросить, — она подняла глаза. — Вы правда здесь по работе? Или вы приехали только… только из-за меня?

Я мог бы соврать. Сказать, что у меня проект в этом городе, что я здесь по делам, а заодно решил зайти. Это было бы вежливо, безопасно, правильно. Она бы поверила — или сделала вид, что поверила, и напряжение между нами уменьшилось бы. Но я не хотел вежливости. Я хотел правды.

— Только из-за вас, — сказал я. — Я приезжал сюда много раз. Сидел на набережной, смотрел на вашу мастерскую, ждал, когда вы выйдете. Я не мог войти. Боялся.

Она смотрела на меня широко открытыми глазами. Я видел, как она переваривает мои слова, как они входят в нее, как что-то меняется в ее лице.

— Сколько раз? — спросила она.

— Не считал. Много.

— И вы не заходили?

— Нет. Я думал, вы не захотите меня видеть. Я думал, мое появление сделает вам больно. Я думал, я не имею права.

— А сейчас?

— А сейчас я понял, что если не приду, то буду жалеть об этом всю жизнь. Я и так пожалел о многом. О том, что не сказал раньше. О том, что не подошел. О том, что смотрел, как вы страдаете, и молчал.

Она отвела взгляд. Я видел, как дрожат ее ресницы.

— Вы не должны были молчать, — сказала она тихо. — Я была… я была слепа. Я не видела. Я не знала.

— Вы не виноваты. Вы были его женой. У вас не было причин смотреть на меня.

— А вы? — Она снова посмотрела на меня. — У вас были причины смотреть на меня?

— Только одна, — сказал я. — Я не мог иначе.

Мы смотрели друг на друга. Тишина между нами была не пустой — она была наполнена всем, что не было сказано за годы. Я чувствовал, как воздух между нами становится плотнее, тяжелее, как будто слова, которые мы не произносили, обретали вес.

— Я думала о вас, — сказала она вдруг. — После вчерашнего. Я думала всю ночь.

— И что вы решили?

— Я решила, что не хочу убегать. Я устала убегать. Но я не знаю, что делать дальше. Я не знаю, как… как быть с этим.

Она обвела рукой пространство между нами. Я понял. Она не знала, как быть с тем, что возникло. С этой близостью, которая появилась из ниоткуда, хотя копилась годами.

— Мы можем просто поговорить, — сказал я. — Ничего не решать. Не обещать. Не планировать. Просто… быть здесь. Вместе. Если вы хотите.

— Хочу, — сказала она. И улыбнулась. Робко, неуверенно, но искренне.

Я улыбнулся в ответ.