Мимозы для Розы - Екатерина Мордвинцева

— Расскажите о своей работе, — сказала она. — О настоящей. Не о перепланировке. Что вы строите?

Я рассказал. О домах, которые проектировал для людей, — не для инвесторов, не для компаний, а для обычных семей, которые хотели свое место в мире. О том, как важно для меня, чтобы дом был не просто коробкой из бетона и стекла, а пространством, где человек чувствует себя защищенным. О том, как я ищу баланс между красотой и функциональностью, между светом и тенью, между открытостью и уединением.

— Я строю не дома, — сказал я. — Я строю места, где людям хочется жить. Где они могут быть собой. Где они не боятся.

Она слушала, не перебивая. Я говорил и чувствовал, как что-то во мне разворачивается, как лепестки цветка на рассвете. Я никогда не рассказывал о своей работе так. Никому. Даже себе. А ей — мог.

— Это похоже на то, что делаете вы, — сказал я. — Вы создаете красоту, которая длится недолго, но делает людей счастливыми в моменте. Я создаю красоту, которая должна длиться годами, но иногда забываю, что в ней главное — не стены, а люди, которые в них живут. Вы мне напомнили.

— Я? — Она удивилась.

— Вы. Когда я увидел вашу мастерскую, я понял, что пропустил в своей работе что-то важное. Эмоцию. Жизнь. Мои дома были правильными, но холодными. Как… как Игорь.

Она вздрогнула, когда я произнес его имя. Я пожалел, что сказал.

— Извините, — сказал я. — Не надо было.

— Ничего. — Она покачала головой. — Я не могу избегать его имени всю жизнь. Он был частью моей жизни. Большой частью. И теперь, когда вы здесь… я должна научиться говорить о нем спокойно.

— Вы не обязаны.

— Я знаю. Но хочу. — Она помолчала. — Вы сказали, что ушли из семейного бизнеса, потому что не хотели быть похожим на него. Вы боялись, что станете таким же. А я… я боялась, что во мне есть что-то, что привлекает таких, как он. Что я сама выбираю тех, кто делает мне больно. Что это во мне — какая-то поломка.

— Это не так, — сказал я.

— Откуда вы знаете?

— Потому что вы выбрали меня. — Я посмотрел на нее. — Сегодня. Вы могли не открыть дверь. Могли сказать, чтобы я не приходил. Но вы сказали «приходите». Это ваш выбор. И он — о другом. О том, кто не делает больно.

Она смотрела на меня, и я видел, как ее глаза наполняются слезами. Она не плакала — сдерживалась, но слезы были близко.

— Вы так уверены? — спросила она шепотом.

— В вас — да. В себе — нет. Но я хочу быть тем, кто не делает больно. Я хочу быть тем, кто строит, а не ломает.

Она отвернулась, вытерла глаза уголком фартука.

— Вы слишком хороший, — сказала она. — Для меня.

— Не говорите так, — сказал я. — Вы не знаете, какой я. Вы только начинаете узнавать.

— И что я узнаю?

— Что я тоже боюсь. Что я тоже ошибался. Что я тоже не знаю, как правильно. Что я искал вас год не потому, что я герой, а потому, что не мог дышать. Без вас. Без надежды, что вы где-то есть, что вы живы, что вы счастливы. Я не мог дышать, Роза.

Она замерла. Я не заметил, как перешел на «ты». Но она не поправила меня. Она смотрела на меня, и в ее глазах было что-то, чего я не видел никогда. Не страх, не настороженность, не боль. Что-то другое. Что-то, на что я не смел надеяться.

— Ты не мог дышать? — повторила она тихо.

— Не мог. Каждый день. Каждую ночь. Я просыпался и думал: где она? Что с ней? Жива ли? И только когда нашел тебя, когда увидел, что ты здесь, что ты работаешь, что ты улыбаешься Кате, что ты покупаешь хлеб в пекарне и кофе в автомате — только тогда я смог выдохнуть.

Она молчала. Слезы текли по ее щекам, и она не вытирала их.

— Это слишком, — сказала она. — Слишком много. Я не знаю, что с этим делать.

— Ничего не делай, — сказал я. — Просто… знай. Что я здесь. Что я не уйду. Что я буду ждать, сколько нужно. Что ты не одна. Ты никогда не была одна.

Она встала. Я подумал, что она уходит, что я сказал слишком много, что она испугалась. Но она подошла ко мне, остановилась в шаге, посмотрела в глаза.

— Можно я… — Она запнулась. — Можно я возьму тебя за руку? Просто… я хочу понять, реально ли это.

Я протянул руку. Она взяла ее. Ее пальцы были холодными, но не дрожали. Мои — горячими и, наверное, дрожали. Она сжала мою ладонь, провела большим пальцем по костяшкам, по шраму, который остался после того, как я разбил стекло в мастерской, когда чертил проект дома, который никогда не построю. Дом для нее.

— Реально, — сказала она.

— Что?

— Ты. Ты реальный. — Она подняла глаза. — Я боялась, что ты — плод моего воображения. Что я придумала тебя, потому что мне нужно было на что-то надеяться. Но ты реальный.

— Я реальный, — сказал я. — И я здесь.

Мы стояли так, держась за руки, и я чувствовал, как мир вокруг нас становится другим. Не новым — старым, но починенным. Как будто трещины, которые я видел все эти годы, начинали затягиваться. Не мной — нами.

— Ты правда придешь завтра? — спросила она.

— Правда.

— И послезавтра?

— И послезавтра. И через неделю. И через месяц. Столько, сколько ты захочешь меня видеть.

— А если я захочу, чтобы ты был всегда?

Я посмотрел на нее. На ее лицо, все еще влажное от слез, на ее губы, которые она покусывала, когда волновалась, на ее глаза, в которых страх боролся с надеждой.

— Тогда я буду всегда, — сказал я.

Она улыбнулась. Не той робкой, неуверенной улыбкой, которую я видел вчера, а настоящей. Светлой, открытой, немного удивленной, как будто она сама не ожидала, что способна на такое.

— Ты опасный человек, Алексей, — сказала она.

— Почему?

— Потому что ты говоришь то, что я хочу услышать. А я боюсь того, что хочу услышать.

— Я говорю только правду.

— Знаю. Это самое страшное.

Она отпустила мою руку, но не отошла. Стояла рядом, и я чувствовал тепло ее плеча, запах ее волос — цветы и море.

— Ты останешься на обед? — спросила она. — Я могу сделать сэндвичи. Или сходить в пекарню за свежим хлебом.

— Я останусь, — сказал я. — Если ты не против.

— Я не против. —