Ты похищена пришельцем! - Элисса Тир

И тогда он наконец вышел из воды и уложил ее на прямо там же на краю бассейна. А затем он вошел в нее медленно, давая ей привыкнуть к каждому сантиметру своего размера, к той полноте, что была и невыносимой, и единственно желанной. Они замерли на мгновение, соединенные полностью, глядя друг другу в глаза. В его золотых глубинах она видела отражение всей вселенной. И себя в центре этой вселенной.

Он начал двигаться. Плавно, глубоко, в такт с журчанием воды и мерцанием звезд. Каждое движение было обетом. Каждый вздох — клятвой. Она отвечала ему, поднимаясь навстречу, впиваясь ногтями в его спину, прижимаясь к нему всем телом, стараясь стать ближе, еще ближе, слиться воедино.

Ощущения нарастали, сплетаясь в тугой, раскаленный узел где-то в глубине ее существа. Она уже не видела звезд, не слышала воды. Весь мир сузился до точки соединения их тел, до его лица над ней, до его имени, которое она повторяла как мантру.

И когда взрыв наконец настиг ее, он был не огненным, а световым. Будто внутри нее взорвалась сверхновая, разливаясь по жилам жидким золотом, сметая все страхи, все сомнения, все прошлое. Она закричала, и ее крик потерялся в гуле вселенной за куполом. Он последовал за ней, его тело напряглось в последнем, мощном толчке, ее имя сорвалось с его губ. Звук, полный благоговения и торжества.

Они лежали, сплетенные, у бассейна. Дыхание постепенно выравнивалось. Аррион лежал на ней, уткнувшись лицом в ее шею, его тяжесть была желанной, обволакивающей.

Он осторожно перевернулся, уложив ее на себя, чтобы она лежала на его груди. Варя слушала стук его сердца, теперь более частый, но все такой же мощный и ровный. Ее ухо было прижато к его груди, и сквозь кожу она слышала не только сердцебиение, но и тихий, гармоничный гул — гул самого Дома, его корабля-жилища.

Он обнял ее, его большая рука лежала на ее спине, медленно поглаживая.

Они лежали так, глядя на звезды, плывущие над ними в бесконечном, медленном танце.

— Знаешь, — тихо сказала Варя, проводя пальцем по его мокрой коже на груди. — Раньше я засыпала и просыпалась с одной мыслью: «Помогите».

Он не ответил, просто слушал, целуя ее в макушку.

— А теперь, — она подняла голову, посмотрела ему в глаза, в эти золотые, вечные глаза. — Теперь, когда я засыпаю и просыпаюсь, я думаю только одно.

— Что? — прошептал он.

— Я дома.

Аррион улыбнулся. Широко, по-настоящему. И в его улыбке было больше счастья, чем во всех звездах над ними, вместе взятых.

Он нежно притянул ее к себе, и их губы снова встретились в тихом, благодарном поцелуе.

А где-то на другом конце корабля, в своей уютной нише, сладко посапывал их сын. И Дом, верный, живой Дом, тихим, одобрительным гулом отозвался на ее слова, унося их в бездонную, щедрую глубь космоса, к новым мирам, к новым утрам. К жизни, которая только начиналась.