Подарок на свадьбу бывшего - Диана Рымарь

Рита прижимается ко мне, трется, с видимым удовольствием принимает меня в себя…

Дальше между нами происходит какое-то безумие. Мы целуемся как одержимые, и как одержимые же сношаемся. Жутко друг до друга голодные, жадные до удовольствия.

Она громко стонет, я с силой прижимаю ее собой к матрацу.

Это не секс, это какой-то космос. За три года мы с Ритой попробовали все, но такого, как сегодня, у нас не было давно.

Вот что значит — воздержание.

Уже глубокой ночью, когда утомленная моими стараниями Рита спит у меня на груди, я ныряю в интернет.

Листаю на телефоне статьи про ретроградную амнезию, будто до этого мало начитался.

К слову, многие врачи солидарны с мнением, что пациент вспоминает все либо в ближайшие сутки после травмы, либо не вспоминает вообще. Какие-то детали вполне могут остаться навсегда утерянными, особенно если они травмирующие.

Так что есть шансы, что Рита вообще не вспомнит про наш с ней развод, мой позорный уход и всю ту жесть, которая последовала после.

Начитавшись всего этого, я как-то разом выдыхаю.

Не вспомнит, и супер.

Потому что я больше никакого развода не хочу.

Все, хватит, нажились раздельно, вымотали друг другу нервы.

А дети…

Отвезу Риту в Москву. Пусть ее там проверят под микроскопом, попробуем ЭКО. Хрен с ним, я готов потратить на это годы.

И что-то мне подсказывает, что мать доживет, вопреки тому шоу с инфарктом, что она мне устроила.

А если ЭКО не поможет… Можно ведь и усыновить пацана, верно?

И хрен с ней, с той ДНК. Зато у меня будет Рита, мне больше не нужно будет с ней расставаться.

Как только принимаю это судьбоносное решение, мне разом хорошеет.

Чувствую себя на соточку. Практически в эйфории.

* * *

Я человек дела. Разом приняв решение, делаю все, чтобы его осуществить.

На следующее утро я сбегаю из номера отеля ни свет ни заря.

Потому что у меня миллион дел, если хочу, чтобы все сработало.

Первым делом я избавляюсь от свидетельства о разводе, которое мне вручили в больнице. Я спрятал его в бардачке машины и теперь достаю.

На хрен эту бумажку.

Прямо на парковке торжественно его разрываю на мелкие куски и выкидываю в мусорку. Оно больше Рите не пригодится. С документами как-то решу, связи есть. С тещей поговорю начистоту, объясню ситуацию. А работа Рите в принципе не нужна.

Следующие часы я трачу на поездку на склад, куда мать догадалась отправить мебель из нашего с Ритой дома. Ужасаюсь тому, как паршиво все запаковали и как вандально сложили вещи. Многое попросту оказывается испорченным, как, например, та самая венецианская люстра.

Но мне не люстру жаль. Отнюдь!

Мне жаль потраченного времени.

Нанимаю дизайнера, который займется восстановлением интерьера и закупкой предметов мебели взамен испорченных. Вот тебе и сюрприз, обещанный жене, — обновление интерьера.

Еще успеваю съездить на работу, а к вечеру, как и обещал Рите, спешу к ней.

Устал, как собака, но я совсем не против повторить наш вчерашний марафон. Ужин, голая жена в моих руках, секс до одурения, ванна, второй ужин, снова секс, и так можно по кругу все выходные. Зациклить, как говорится.

Однако, когда я приезжаю в гостиницу, Риты в номере нет.

Зато есть записка…

Написанная на вырванном из блокнота листке, сложенном вдвое. Она лежит на прикроватной тумбе, на верхней части листа написано: «Арнаку».

Моментально делается не по себе.

Черт… Я что-то совсем не хочу читать эту записку.

Глава 17. Записка

Арнак

У меня трясутся руки, когда беру треклятую записку.

Не раскрываю, мну ее и швыряю обратно на прикроватную тумбу…

Оглядываю номер, открываю шкаф.

Вещей Риты нет.

Как только это понимаю, в висках начинает стучать, а горло резко перехватывает спазмом.

Выхватываю из кармана телефон, набираю номер Риты.

И… Абонент не абонент.

Собственно, потому что я забрал у нее телефон еще в больнице, да так и не отдал.

Надо было отдать. Новую симку купить и отдать.

Кому мне теперь звонить? Куда? И где она может быть. Ключи-то от квартиры я у нее тоже забрал, причем еще в больнице. Сделал это, чтобы она не задавалась вопросом, откуда у нее в сумке ключи, которые обычно лежали у нас на антресоли.

Не нахожу ничего лучше, кроме как обойти двухкомнатный номер раза три в поисках доказательств, что она на самом деле не ушла, что это я все себе надумал. Хоть каких-то доказательств. Но их нет.

В конце концов, я все же возвращаюсь к прикроватной тумбе, на которой валяется смятая записка.

Трясущимися пальцами разравниваю бумагу, наконец открываю, в надежде, что Рита хотя бы как-то объяснила свой уход.

Наивный.

Там три слова: «Как ты мог?»

И все, блин!

Краткость — сестра таланта, чтоб ее на хрен.

В прошлом сообщении — подлец. В этом — как я мог. Обалдеть как информативно.

Она вообще умеет нормально изъясняться? Как человек может что-то поправить, если он даже не знает, что ему поправлять?

Как я мог что? Она могла пояснить?

Как я мог с ней переспать? Не сказать про развод? Развестись с ней, в конце концов.

Что именно она имела в виду? Что ее так триггернуло, раз она даже решила не дожидаться моего возвращения?

Я с ней, как с писаной торбой, последние три дня!

Хочешь, Риточка, салатик? На тебе, Риточка, салатик. Тебе халатик купить нужно? Так я сейчас трусцой сбегаю, куплю. На тебе отдельную палату, на тебе номер в отеле, на тебе все. Дизайнера нанял, чтобы привести в порядок дом. Людей подрядил, чтобы они поправили документы.

С матерью разругался вдрызг.

А она: «Как ты мог?»

Неужели не поняла, что я передумал разводиться? Так неясно было?! Пока вчера обжимались по-всякому, целовали друг друга между ног.

Вот непонятно было ослице упрямой, что я к ней вернулся. Да ушел, но вернулся! В конце концов, имеет человек право на ошибку или нет?

Даже если Рита решила уйти, она могла просто по-человечески подождать моего возвращения и высказать все в лицо.

Ведь могла же? Могла!

Но не посчитала нужным. Ее упрямое величество собрала вещички по-тихому и ушла в закат. Потому что ну зачем думать обо мне, о моих чувствах. Она ж обиделась — это важно. А я так, мимо проходил мимокрокодил. И толики внимания не заслуживаю.

После всех этих откровений внутри у меня что-то взрывается, погребя под собой остатки здравого смысла.