Не свой - Маргарита Аркадьевна Климова

я прямо возгордился за неё. — Дочери у вас больше нет, так что не надо лезть к посторонней женщине с гнусными предложениями и с глупыми претензиями. Можете усыновить Каренчика и смотреть ему в рот. Он будет счастлив. Особенно после того, как Давид лишил его содержания.

— Что ж, ты ещё пожалеешь, девчонка! Я заставлю тебя… — выхватил у Ануш телефон и сбросил вызов, прерывая угрозы.

Она испуганно вздрогнула, повернулась ко мне и глянула чернотой, полностью затопленной непролитыми слезами. И эта картина была настолько красива и горька, что у мня зачесались руки обнять её и пожалеть, гладя растопыренными ладонями по спине, по шее, по бёдрам. Но, я терпеть не мог бабские слёзы и никогда не жалел их.

— Давно здесь стои́шь? — задала глупый вопрос врачиха, краснея как маков цвет.

— Достаточно, чтобы понять, насколько уродливы мужчины, окружающие тебя, — с вызовом, злясь на собственную реакцию, ответил ей. — Удивляюсь, как ты умудрилась вырасти нормальной среди дерьма.

— Меня растили в любви. Баловали, насколько это возможно в армянских семьях. Отец всегда стоял горой за меня, — гордо задрав голову, отчеканила Ануш, защищая свои детские отношения с родителями. — Просто, выйдя замуж, я почему-то перестала быть папиной дочкой. Или за двадцать семь лет любовь полностью изжила себя. Но тебя не должна касаться моя личная жизнь.

— После того, как ты пообещала помогать мне с ребёнком, меня касается всё, что тебя окружает, — подался ближе к ней, наблюдая, как дама морщит носик от моего выхлопа. — Тем более, мы распили с тобой мирительную бутылку и разделили кровать.

— Об этом у меня есть много неприятного, что стоит тебе сказать, — шагнула назад, упираясь задом в подоконник. Из открытого окна порывы ветра кидали снежную крупу, оседающую на всклокоченной шевелюре Ануш и поблёскивающую как драгоценная крошка в процессе таяния. — Ты повёл себя откровенно по-хамски. Мало того, что оставил меня спящей в тарелке с закуской, так ещё голышом расположился в моей кровати, оставив мне неудобный диван.

— Я не привык спать в одежде, — возразил, хватая деву за плечи, отодвигая её от окна и закрывая створки. От холода, снующего по комнате, стало невыносимо мёрзло. — И тебя никто не заставлял уходить на диван. Могла лечь рядом.

От возмущения Ануш даже не заметила моих манипуляций, смешно раздувая щёки и фыркая губами. При этом она открывала и закрывала рот, словно рыба, выброшенная на сушу, запахивала на приличной груди халат и трясла спутанными кудрями.

— Не переживай. Вряд ли я позарился бы на тебя. Ты, конечно, интересная женщина, но я предпочитаю тощих блондинок, — оставил за собой последнее слово, разворачиваясь и беря разгон в сторону санузла. Потребность отлить и помыться была выше, чем удовольствие выводить из себя Макаелян.

— Хамло, — услышал змеиное шипение в удаляющуюся спину. — Меня не интересуют высокомерные ублюдки с рыжей шерстью на груди.

Улыбнулся, теряясь в сумраке коридора. Надо же, какие выражения знает домашняя девочка. То, что Ануш росла с постоянными ограничениями в общение и в развлечение у меня не было сомнений. Уверен, что её первый поцелуй и девственность достались ублюдочнуму мужу, но он не оценил.

Справившись в ванной и обмотав бёдра сиреневым полотенцем (у кого-то слабость к этому цвету), прошёл на кухню, продолжая шокировать Ануш. Не скажу, что вчера был невменяемо пьян, оголяясь и занимая её спальню. Ощущение, что на провокации меня толкал чёрт, выбирающийся из глубин, учуяв скромницу врачиху.

— Не прилично расхаживать в гостях в одном полотенце, — окинула меня смущённым взглядом Макаелян, отвлекаясь от скворчащей сковородки. — Завтрак будет готов через пять минут. Как раз хватит время одеться.

И действительно, стоило мне вернуться в одежде, как на стол были выставлены тарелки с замысловатым блюдом и чашки с кофе. Расковырял содержимое, понюхал, отломил кусочек и засунул в рот. В общем, Ануш оказалась не обделена фантазией. Почти всё, что осталось от вчерашней попойки, было обжарено, посыпано сыром и залито яйцом. Достаточно вкусно. Особенно с ноющим желудком, всасывающим всё жирное и горячее как пылесос.

— Машеньку в понедельник отправляют в дом малютки, — сделала маленький глоток Ануш, вооружаясь ножом и вилкой.

— Я помню, — кивнул, с аппетитом опустошая содержимое тарелки.

— Чего собираешься делать? Медлить нельзя, — выжидающе уставилась на меня, прожигая космической чернотой.

— В понедельник запрошу справку из роддома и подам заявление с требованием сделать тест ДНК в суд. Копию отправлю в дом малютки, чтобы они не внесли ребёнка в списки на усыновление.

Я умышленно называл малышку нейтрально ребёнком, чтобы заранее не примерять к себе её наличие. Кто знает, чего ещё придёт в ненормальный мозг Гельки? Сейчас она написала отказ и свалила из роддома, а завтра припрётся в опеку и заберёт дочку.

А вот врачиха с лёгкостью звала её Машей. Вернее, Машенькой, как будто не существовало других имён. А самое главное, меня не корёжило от него. Словно малышка и правда уже родилась с этим именем.

— Хочешь, я покажу тебе её? — отложила столовые приборы Ануш и заковырялась в телефоне.

Глава 19

Ануш

Савелий замер и, на более долго, чем обычно, растерял выработанную годами невозмутимость. У него так красиво взметнулись и запутались в чёлке брови, что лицо застыло в выражение «возьми на ручки и пожалей». Не хватало только кривящегося в панике рта и жалостливых всхлипов.

— Я как раз нафоткала вчера утром, когда малышку переселили в кроватку, — открыла галерею и всунула под нос Рогову экран. — Пока оставались риски для жизни, и Машенька находилась в кувёзе, я вообще боялась фотографировать. Вдруг сглажу. Вот ещё одна. Здесь мы принимаем воздушные ванны перед кормлением.

Сдвигала пальцем картинку за картинкой, из-под ресниц наблюдая за Савелием. Паника сменилась любопытством, следом промелькнуло разочарование. Ну да, многие мужчины ожидают получить толстощёкого, румяного карапуза, а не бледную креветку, умещающуюся от ладони до локтя. И Рогов ещё не слышал,