Ромашки для Наташки - Екатерина Мордвинцева

Но что-то уже изменилось. Я чувствовала это каждой клеткой своего тела. Трещина в стене, которую я строила годами, становилась все шире. И я не знала, смогу ли я ее заделать. И хотела ли.

Я зашла в ординаторскую, села за стол. Ромашки стояли на своем месте, чуть поникшие, но все еще живые. Я смотрела на них и вспоминала его слова: «Научитесь. У вас есть время».

Я взяла кружку, долила воды, подрезала стебли. Цветы стояли ровнее, свежее. Я поставила их обратно на стол и долго смотрела, как свет падает на белые лепестки.

В дверь постучали.

— Да, — сказала я.

Вошел он. Михаил Владимирович. В больничной пижаме, с блокнотом в руках.

— Михаил Владимирович, вам нельзя ходить по коридору, — сказала я, но в моем голосе не было строгости.

— Я знаю, — сказал он. — Я хотел отдать вам это.

Он протянул блокнот, открытый на странице с моим портретом — тем самым, где я сижу в ординаторской, а рядом стоят ромашки.

— Это вам, — сказал он. — Если хотите.

Я взяла блокнот, посмотрела на рисунок. Мои руки, мой профиль, мои цветы. Я, какой меня видит он. Спокойной, светлой, почти счастливой.

— Спасибо, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Это… красиво.

— Вы красивая, — сказал он просто. — Я просто это нарисовал.

Он повернулся, чтобы уйти, но я окликнула:

— Михаил Владимирович.

Он обернулся.

— Через два дня выписка, — сказала я. — Анализы хорошие. Вы будете свободны.

— Свободен, — повторил он. — Это хорошо.

— Да, — сказала я. — Это хорошо.

Мы смотрели друг на друга, и в этом взгляде было все, что мы не сказали. Все, что не могли сказать. Все, что, может быть, скажем потом. Или не скажем никогда.

— Спокойной ночи, Наталья Сергеевна, — сказал он.

— Спокойной ночи, Михаил Владимирович, — ответила я.

Он ушел, а я осталась сидеть с рисунком в руках. Смотрела на него и чувствовала, как внутри меня, там, где была трещина, начинается что-то расти. Что-то живое, настоящее, то, чему я не давала места много лет.

Я поставила рисунок на стол, рядом с ромашками. Белые лепестки, карандашные линии, свет из окна. Все это сливалось в одну картину, которую я не могла описать словами. Но которую чувствовала всем сердцем.

Врачебная этика. Профессиональные границы. Правила, которые я знала наизусть. Все это было важно. Все это имело значение. Но в тот вечер, глядя на ромашки и рисунок, я поняла: есть вещи, которые сильнее правил. Есть вещи, которые не подчиняются этике, протоколам и статистике. Есть вещи, которые просто случаются. Как весна. Как ромашки. Как он.

Я не знала, что будет дальше. Не знала, правильно ли это. Не знала, не разрушит ли это мою жизнь, мою карьеру, все, что я строила. Но в тот вечер я позволила себе не знать.

Я просто сидела в ординаторской, смотрела на цветы и рисунок и чувствовала, как сердце бьется ровно и спокойно. Впервые за много лет — ровно и спокойно. Потому что я перестала бояться. Потому что я позволила себе быть.

Просто быть.

Глава 4

Утро выписки началось для меня с того, что я встала на час раньше обычного. Будильник должен был зазвенеть в 5:45, но я проснулась в 4:30 и больше не смогла сомкнуть глаз. Лежала в темноте, смотрела в потолок и слушала, как за окном шумит город. Март в этом году был капризным — то снег, то дождь, то вдруг солнце пробивалось сквозь тучи и заливало комнату бледным, но настоящим весенним светом. Сегодня, кажется, будет солнечно.

Я повернулась на бок, посмотрела на тумбочку. Там стояла банка из-под кофе с ромашками — теми самыми, которые он подарил 8 Марта. Они уже совсем завяли. Лепестки стали прозрачными, почти белыми, стебли поникли, и цветы склонили головки, как будто устали ждать. Я должна была их выбросить еще три дня назад, но не могла. Каждое утро я меняла воду, подрезала стебли, надеялась, что они продержатся еще немного. Но сегодня я поняла: пора.

Я встала, подошла к банке. Ромашки смотрели на меня своими желтыми серединками, и мне показалось, что они спрашивают: «Ну что, ты готова?». Я не знала, готова ли. Я не знала, что будет сегодня. Я не знала, смогу ли я сделать то, что должна.

Я взяла банку, вылила воду в раковину. Стебли были мягкими, скользкими, и, когда я доставала их, один надломился, и головка цветка упала на дно раковины. Я смотрела на нее несколько секунд, а потом выбросила все в мусорное ведро. Банку вымыла, поставила сушиться на подоконник. Пустую. Как мою жизнь до него.

Я заставила себя не думать об этом. Собралась, оделась, вышла из дома. Метро, переход, знакомый путь до больницы. Все как обычно. Но внутри меня все было не как обычно. Я чувствовала это каждой клеткой — напряжение, которое росло с каждой минутой, с каждым шагом, с каждым ударом сердца.

В раздевалке я переоделась, натянула белый халат, поправила волосы. В зеркале отражалась женщина с бледным лицом и серыми глазами, в которых было что-то, чего я не видела уже много лет. Ожидание. Надежда. Страх.

Я вышла в коридор. Ординаторская была пуста — я пришла раньше всех. На столе, где всегда стояли ромашки, теперь было пусто. Я села на свое место, открыла карты. Пациент Воронцов М.В. Сегодня выписывается.

Я смотрела на его фамилию, написанную моим аккуратным почерком, и чувствовала, как к горлу подступает ком. Тридцать четыре года. Инфаркт. Состояние удовлетворительное. Динамика положительная. Рекомендовано: наблюдение кардиолога по месту жительства, прием лекарств, умеренная физическая нагрузка, избегать стрессов.

Избегать стрессов. Я усмехнулась. Если бы я знала, как избегать стрессов, я бы, наверное, не сидела сейчас здесь, глядя на его карту и чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Я закрыла карту, положила в стопку выписных документов. Всё. Осталось только провести последний обход, подписать бумаги, и он уйдет. Навсегда. Или не навсегда? Я не знала. Я ничего не знала.

В семь часов я начала обход. Первая палата, вторая, третья. Я заходила, разговаривала, слушала, проверяла. Мои руки делали привычное дело, голос звучал ровно и уверенно. Но мысли были далеко. В пятой палате.

Когда я подошла к двери, мои пальцы дрожали. Я сжала ручку, сделала глубокий вдох и открыла дверь.