По ту сторону мира - Екатерина Мордвинцева

Екатерина Мордвинцева

По ту сторону мира

Пролог

Я никогда не верила в судьбу. Как социолог-третьекурсник, я твёрдо усвоила: жизнь — это цепочка закономерностей, причинно-следственных связей и статистических вероятностей. Люди не попадают в другие миры, потому что это противоречит всем известным мне законам физики, логики и, если уж на то пошло, здравого смысла.

Но в ту ночь здравый смысл остался дома, благополучно завернувшись в одеяло и досматривая десятый сон, пока я стояла у ларька с шаурмой и проклинала всё на свете.

Сессия — это не просто время экзаменов. Это период, когда человеческий организм превращается в биологическую машину по переработке кофеина, никотина (я не курю, но мои соседки по общаге — да, так что пассивно я была с ними заодно) и отчаяния. Три дня до экзамена по истории социальных учений, четыре недоспанные ночи, семнадцать выученных билетов из шестидесяти и полное осознание того, что если я сейчас не съем что-то калорийное и желательно горячее, то мой мозг окончательно расплавится и вытечет через уши.

Ларёк «Алладин» располагался на углу улицы Университетской и проспекта Мира, ровно на полпути между общагой и главным корпусом. В три часа ночи это был единственный островок света и запаха жареного мяса в радиусе километра. Жёлтый неоновый свет выхватывал из темноты облупившуюся краску на стенах, заляпанное окошко выдачи и фигуру продавца — мужчину неопределённого возраста с усами, которые, казалось, жили своей собственной, отдельной от хозяина жизнью.

— Девушка, вы будете заказывать или так и будете стоять, пока шаурма не остынет? — спросил он с таким видом, будто я лично отнимала у него драгоценное время, которое он мог бы потратить на более важные дела. Например, на созерцание пустоты.

— Да-да, извините, — я судорожно зарылась в карман куртки, извлекая последнюю пятисотрублёвую купюру. Стипендия была три дня назад, а я уже на мели. Типичный студент, типичные проблемы. — Классическую, с курицей, побольше соуса. И лаваш пожёстче, чтобы не размокал.

Продавец крякнул, принимая деньги, и принялся колдовать над своим валиком. Я наблюдала за его движениями с тем особым гипнотическим вниманием, на которое способен только голодный человек, ожидающий еду. Он ловко размазал соус по лавашу, выложил курицу, огурцы, капусту, снова соус. Руки двигались автоматически, без единого лишнего движения — тысяча, может быть, десять тысяч шаурм, свёрнутых за годы работы, превратили процесс в отточенный ритуал.

— Много капусты не кладите, — попросила я, хотя было уже поздно. Капусты было много. Всегда было много. Но именно сейчас я почему-то почувствовала, что капусты действительно слишком много. Её белые ленты свисали с краёв лаваша, как волосы утопленницы.

— Нормально, — отрезал продавец, заворачивая мою шаурму в салфетку, а потом в бумажный пакет. — Держите. Только не подавитесь.

— Спасибо, — буркнула я, принимая драгоценный свёрток.

Запах ударил в нос мгновенно — горячий лаваш, пряное мясо, чесночный соус. Желудок издал звук, похожий на рычание дикого зверя. Я отошла от ларька на пару шагов, пристроилась на корточках у стены (скамейки в этом районе не предусматривались, а сидеть на холодном асфальте в марте было сомнительным удовольствием) и с наслаждением вонзила зубы в шаурму.

Это было небесное наслаждение. Хрустящий лаваш, сочное мясо, острый соус, хруст капусты — капусты действительно было много, но сейчас даже это казалось правильным. Я зажмурилась от удовольствия, чувствуя, как жизнь потихоньку возвращается в закоченевшее тело. Кофеин и адреналин, на которых я держалась последние сутки, наконец-то получили подкрепление в виде нормальной еды.

Я сделала второй укус, и в этот момент всё пошло не так.

Сначала мне показалось, что у меня закружилась голова. Резко, как после слишком быстрого вставания с кровати. Я открыла глаза, чтобы проморгаться, и увидела, что мир… складывается.

Буквально.

Асфальт под ногами пошёл складками, как ткань, которую сминают в гармошку. Здание общаги на противоположной стороне улицы растянулось в длинную полосу, а потом свернулось в трубу, как бумага в проекторе. Неоновая вывеска «Алладин» моргнула, распалась на миллион оранжевых искр и вытянулась в линию, уходящую куда-то вверх.

— Что за… — прошептала я, но звук застрял в горле.

Моё тело перестало меня слушаться. Ноги онемели, руки прилипли к шаурме (я всё ещё держала её, даже сейчас, в момент полного безумия), а живот скрутило ощущением, будто я падаю в лифте, который разогнался до скорости космического корабля.

Я попыталась закричать, но вместо крика из горла вырвался только сдавленный писк, больше похожий на звук, который издаёт воздушный шарик, когда из него выпускают воздух.

Пространство вокруг меня сложилось окончательно. Я видела, как улица, дома, фонари и звёзды над головой спрессовались в тонкую линию, а потом эта линия… развернулась. Нет, это было не так. Скорее, меня вывернули наизнанку. Или мир вывернули наизнанку. Или нас обоих.

Где-то в глубине сознания мелькнула мысль, что это, должно быть, похоже на то, что чувствует человек, которого засасывает в чёрную дыру. Только у чёрных дыр нет запаха шаурмы и капусты в волосах.

Потом была темнота. Не та темнота, когда закрываешь глаза, а какая-то плотная, вязкая, как патока. Она давила на уши, на глаза, на кожу. Я чувствовала себя рыбой, которую заморозили, а потом разморозили, но не до конца, оставив в состоянии между живой и мёртвой.

А потом темнота исчезла.

Я летела. Нет, не так — я падала. Стремительно, с нарастающим ужасом, лицом вниз. Ветер свистел в ушах, волосы хлестали по щекам, а в руке… в руке всё ещё была шаурма.

Некоторых вещей человеческая психика не выдерживает. Момент падения в неизвестность из непонятно откуда — один из них. Моя психика, вместо того чтобы впасть в спасительный обморок, сделала нечто другое: она сконцентрировалась на шаурме. На её весе, на текстуре, на том факте, что я, чёрт возьми, заплатила за неё последние пятьсот рублей и не собираюсь терять еду даже в ситуации, которая очень похожа на предсмертную.

— Держись, — прошептала я шаурме. — Мы вместе до конца.

Конец наступил быстрее, чем я ожидала.

Я приземлилась — и это слово здесь совершенно не подходит, потому что приземление предполагает какой-то контроль над процессом, а у меня его не было — на что-то твёрдое, но при этом хрупкое. Звук был такой, будто кто-то с размаху сел на стопку бумаги. Или на стопку папок. Или на архив.

В моём случае это была стопка папок. Много папок. Папки хрустели,