Голос извне - Саяна Кошкина

— Слабо, — осмелела я. — Очень слабо. Ни Ильхома, ни Саратеша это не убедит в моем побеге.

— На этот случай у меня есть еще один план, — пропела Силия. — Будет суд. И я расскажу «правду»: мой дорогой супруг стал одержим землянкой и похитил ее. А после отказа — изнасиловал и убил. Без разницы, финал один.

— Ты похитила нас с праздника. В рекреационном центре везде камеры. Помимо камер дройды-официанты все пишут. Есть еще фиксирующие сканеры перемещения флаев и… Идиотка! Если думаешь, что на тебя не падет подозрение, то глубоко ошибаешься, — говорил Энор, но при этом рассматривал двоих амбалов за ее спиной.

— Нет, это ты ошибаешься, дорогой, — встала Силия со стула, гордо поднимая голову. — Ты недооцениваешь меня, ведь для тебя я всегда была просто батарейкой, красивой куклой, избалованной истеричкой. Но я оказалась куда умнее.

— Силия, еще не поздно все исправить!

— А нечего исправлять. Даю вам двоим сутки: тебе, — выставила она на меня бластер, — чтобы примирится с мыслями о скорой смерти. А тебе, Энор, на принятие решения — коды доступа и быстрая смерть, или агония для суки и медленная смерть от голода и холода.

Она развернулась. Шпильки зацокали по полу. Силия вышла, не оглядываясь. Её тени — одноглазый и хромой — молча последовали за ней, бросив на нас последние, ничего не выражающие взгляды.

Дверь захлопнулась.

Лязг замка прозвучал громче выстрела.

Тишина, которая воцарилась после, была гуще, тяжелее, страшнее любого шума. Она была наполнена не отсутствием звука, а присутствием нашего приговора.

Я сидела, прижавшись к Энору, и смотрела на дверь. На той стороне была безумная женщина с армией и планом. У нас на этой стороне не было ничего, кроме суток и выбора, который не был выбором вовсе.

Лязг замка ещё долго отдавался в ушах, сливаясь со стуком моего сердца, отсчитывающего последние часы.

Глава 111

Юлия

Это не может быть концом. Не в моей истории. И не так — голой, вонючей, в ледяном железном склепе, в объятиях чужого мужа, пока мои где-то там сходят с ума.

Я и Энор сидели молча, и время потеряло всякий смысл. Оно текло не минутами, а тяжёлыми, ледяными каплями, падающими где-то в темноте. В давящей тишине мой ум, загнанный в угол, отчаянно искал спасения не в будущем, которого, возможно, и нет, а в прошлом. В том, что было моим. Настоящим…

Я вспомнила тепло. Тепло родительских ладоней, сжимающих мои. За плечами новый рюкзак, на голове пышные банты. Линейка в первом классе…

Я была отличницей, и моей самой ценной наградой был не зеленый смайлик в дневнике, а бумажный кулёк с семечками, который бабушка чистила для меня часами. Целый мешочек! Сокровище. Сейчас бы я отдала всю за один такой тёплый, пахнущий подсолнухом кулёк и за чувство бабушкиных ладоней на моей макушке.

Вспомнила первую вселенскую драму: я влюбилась в Сашу Зайцева и очень долго плакала, когда Сашка ходил хвостиком за Лизой. Я тогда рыдала после школы, уверенная, что моё разбитое сердце — величайшая трагедия человечества. Как же я была глупа, наивна и… счастлива в своей беззащитности.

А потом папа стал зарабатывать больше, и мы впервые полетели на море. Счастью не было предела и после я всем в школе хвасталась, как хорошо провела время на райском острове, как на картинках! Я была маленькой глупой дурочкой, которая и подумать не могла, что это наш последний отпуск… вместе. Как только папа добился успеха, они с мамой развелись. И надо было радоваться не красивым локациям, а ценить время, проведенное вместе с родителями.

Уже в старшей школе я влюбилась в Тимура. Он был на год старше и по нему сходили с ума все девчонки. И как же я тогда плакала, когда Тим стал встречаться с какой-то девкой из другой школы. Кошмар, как я тогда истерила, думая, что улыбки родителей — это насмешка над моими чувствами и меня никто не понимает. Кричала, что моя любовь — настоящая. Навсегда! И мое сердце больше никого не впустит! А родители просто смотрели на меня, и в их усталых улыбках была не насмешка, а печаль. Они-то уже знали, что «навсегда» — самое хрупкое слово.

А после школы я выкрутила свой юношеский максимализм на полную и уехала поступать в Питер. Ох, сколько я тогда выслушала нотаций от отца и претензий от матери! Но вопреки всему я рада, что поступила так. Санкт-Петербург мне навился больше, чем шумная столица. Да и самостоятельная жизнь отдельно от родителей невероятно привлекала. Я мнила себя взрослой, сама принимала не всегда правильные решения, дико гордилась, что живу одна и могу делать все, что захочу.

А потом я «доделалась» все, что захочу и папа обрубил мне финансовую поддержку. И мама тоже. На время конечно… Я тогда устроилась работать официанткой, прогуливала пары в университете, и папа вернул мне карту. Первый урок: свобода стоит дорого. И второй, куда более важный: если приложить усилия, то и выжить не так сложно.

Из сложностей, из этих ошибок и ночных смен потихоньку, как росток сквозь асфальт, пробилась моя жизнь. Настоящая. Сначала — нелепые съемки того, что я ем, где сплю, куда хожу. После — более осознанный контент. Путешествия. Бессонные ночи за монтажом. Звёздная болезнь и горькое отрезвление. Смена приоритетов.

Я строила себя кирпичик за кирпичиком. И тем, кем я стала, могла бы гордиться та маленькая девочка с кульком семечек.

Космопорт. Мои красные волосы, облегающий комбинезон, рядом никогда не унывающий Мишка и ложная надежда, что впереди вся жизнь — яркая, свободная, моя!

Ад начался с бессмысленной ссоры. С падения. С криокапсулы. С пробуждения в мире фиолетовых «косплееров». «Шамрай». Космос оказался не романтичной бездной, а холодным, безразличным чревом.

Я тогда думала, что это конец. Плакала, истерила, после — старалась приспособиться. Я была уверенна, что умерла, умерла моя социальная личность, а вместе с ней и часть меня. Без знания языка, без вещей, без документов и каких-либо прав…

Выжила. Да, мне помогли. Джеф, Литч, Чату — мои инопланетные монстры, ставшие в последствие не только спасителями, но и друзьями. Помню мои робкие шаги и страх, что сопровождал каждый мой вдох. Первые попытки заговорить, объясниться. Отчетливо помню пластилиновую руку Литча на моей макушке и мягкие касания, дабы я успокоилась. Помню моего жирненького Джефа, что терпеливо рассматривал ребусы на планшете. И