Ночной абонемент для бандита - Любовь Попова

— Или ты идёшь и делаешь то, что я тебя прошу. Или я умываю руки.

— Что это значит? — сердце ухает вниз.

— То и значит. Дальше сама.

— Сама? А мы? — слова срываются, горлом проходит спазм.

— А какие могут быть «мы», Оль, если ты мне не доверяешь?

— Я доверяю! — хватаю его за лацканы куртки, вцепляюсь так, что ногти белеют. — Просто…

— Просто иди и сделай то, что я тебя прошу, — перебивает он.

— Ладно… — пальцы сжимаются вокруг камеры. Я уже тянусь к ручке двери, как вдруг он резко хватает меня за волосы, тянет к себе до боли, так что я вскидываю голову. Его губы почти впиваются в ухо, дыхание горячее, слова обжигают сильнее пальцев:

— И не ревнуй к Люське. Теперь я буду трахать только тебя.

Глава 18

Идём по коридору вместе. Я смотрю вперёд туннельным зрением, а Галя что-то спрашивает про местных парней.

Люсю веду будто по сцене: она расхаживает в короткой юбке, хвостики подпрыгивают, мужские взгляды липнут к ней, как к приманке.

Она смеётся, играет ленточкой на шее — всё это тяжело звучит в моих ушах, как гонг перед раундом, который я заранее знаю, не выдержу.

Профессор ждёт в кабинете и тут же оборачивается, когда мы входим.

— Добрый день. Сергей Павлович, я на пересдачу.

— Да, да. А ты с какого курса?

— Я одногруппница Оли, просто была в отъезде. И мне очень-очень нужно сдать экзамен.

Глаза профессора тут же скользят с рассеянной жадностью — по стройным ногам, по декольте, по всем тем линиям, которые он привык видеть в своих влажных фантазиях и за которые продаёт пятёрки. Он улыбается, и эта улыбка пахнет грязью.

— Проходите, — говорит он, и Люся уже на ходу начинает игру: приподнимает платье, смеётся приглушённо, шепчет что-то на ухо. Его пальцы трепещут, как у ребёнка у сладкого стола. Он сразу забывает обо мне — для него я лишь мебель.

Я ставлю камеру как робот. Маленький квадратик в складке рюкзака, кнопка — и объектив смотрит прямо на них, на сцену, где унижение станет орудием мести. Ставлю, проверяю угол, сердце стучит так, будто хочет вырваться из груди. Камера холодит руку — и с каждой секундой эта железка делает из меня соучастницу.

Люся отлично входит в роль студентки: «Дайте пятёрку, дяденька», «А вы мне поможете с зачётом?» — голосок сладкий, искусственный. Он отвечает шёпотом, гладит её руку. Мне тошно. Меня бурно тошнит от собственной трусости: в голове повторяется вопрос, словно нож — «какая я теперь, если согласилась? Чем я лучше этого ублюдка, что лапал студенток?»

Профессор спешит: он хочет уединиться с Люсей. Воронка похоти затягивает их в кабинет, он даже не смотрит на меня, смотрит прямо через меня — как через тюль. Он машет ручкой, словно подгоняет официанта:

— Ну что встала, давай зачетку, — бормочет он, и ставит подпись быстрее, чем я успеваю понять, что это происходит.

«Сделай вид, что согласна» — его условие звучало в моей голове как приговор.

Я получаю заветную оценку и выбегаю, не глядя.

Дверь захлопнулась за мной со скрипом — и я выхожу в коридор, как вор, только что совершивший кражу.

Воздух давит с двух сторон, стены похожи на своды камеры. Я бьюсь в груди, каждый вдох — как предательство. Ноги несут меня на улицу, а я бегу, будто убегаю от себя.

На ступенях перед стоянкой я останавливаюсь, роюсь глазами по дороге в поисках его машины. Но её нет. Вдоль улицы снуют студенты: кто-то смеётся, кто-то курит; мир идёт по своим законам, и в этом мире я — грязь, которую вытерли платком.

Звоню Рустаму, чтобы всё высказать, чтобы потребовать никогда не просить меня о подобном.

Он сбрасывает на первый же гудок. Потом на второй. После третьего я уже не надеюсь — просто повторяю звонок. На экране — «сброшено». Сердце холодеет.

Я стою, держу телефон и будто смотрю на карту, где отмечено: «здесь живут мои ошибки». Пальцы немеют. Сообщение писать — не могу. Хочу кричать, просить, объяснить… а вместо этого вижу, как из дверей выходит Люся: поправляет декольте, шикарно выгибаясь, и тут же — как по команде — ищет глазами проход: о, там она, та самая, что исполнила роль.

Галечка замечает меня, улыбается и медленно поднимает сигарету к губам. Она оглядывается, затягивает дымом, подмигивает и произносит, будто читая мне приговор в лицо:

— Я бы на твоём месте не сильно гналась за Рустамом. Он как мустанг — свободный, непокорный. Вряд ли он захочет, чтобы его оседлали.

— Он вообще-то работает на кого-то, — выдаю я, голос трясётся, но пытаюсь собраться.

— Ну это они так думают, — пожимает плечами она. — Рустам никогда не играет в чужие игры. Он придумывает свои. Ну, пока.

— Люся! — не выдерживаю я и вырываю из себя: — Вы с ним…?

Она хохочет, поправляет глубокое декольте так, будто делает последнюю штриховку перед выходом на подиум:

— Не, таких как я он не трахает. Рустаму — чистеньких подавай. Вроде тебя, — и подмигивает так, будто ставит точку в моём приговоре, а затем, изящно выгнувшись, уходит, собирая за собой взгляды мужчин.

Я остаюсь на месте с чувством, что украла не чью-то честь, а свою собственную. Слёзы подступают — от гнева, не только от боли, но от того, что всё это было так просто устроено.

Двери университета затворяются. Время течёт дальше. Я понимаю, что теперь меня будет тянуть не к нему, а к ответу: зачем я согласилась? И, главное — сколько ещё таких просьб мне придётся выполнить, прежде чем я смогу вернуть себе свою волю?

* * *

Глава 19

Вместо дома я пошла прямиком на работу. Хотя до смены оставалось еще несколько часов.

— Оля, а чего так рано, — Катя пробивет книгу какому — то мальчишке. — Сдала экзамен?

— Сдала.

— О, поздравляю! И что же ты сделала, чтобы уговорить его, — подмигивает она, а я глаза закатываю. Может рассказать ей, как я получила оценку. Какой ценой. Хотя для Кати это наверняка покажется ерундой. Особенно после того, что с ней произошло.

— Ольга, хорошо что ты пришла раньше, — выходит из подсобки Ганриетта Михайловна. — Екатерине ничего доверить нельзя

Катя показывает ей за спиной язык и мне становится намного легче. В этом месте все та привычно и просто. Словно и не было никакого Рустама, его просьб, ультиматума.

— Пришли новые книги, нужно