Проданная ковбоям - Стефани Бразер

смешок, в котором слышится угроза. Его взгляд скользит по моему телу, суровый и критичный. В последний раз, когда он так смотрел на меня, его друг залез ко мне в постель, а на следующий день у папы было достаточно денег, чтобы заменить наш сломанный телевизор.

Это был день, когда у меня отняли последнюю частичку невинности.

— Завтра в это же время я избавлю тебя от своих забот и займусь кем-нибудь другим.

— Что?

На мгновение воцаряется тишина, прежде чем он зашелся в приступе кашля, и звук вырвался из его легких.

— За границей штата, в округе Набсуорт, есть рынок скота для местных ранчо. После этого проводится аукцион другого рода. На котором одинокий ковбой может найти себе жену. Или, в твоем случае, еще одна чертова телка, чтобы пополнить его стадо.

Я смотрю на него, понимая его слова лишь наполовину. Аукцион для людей. Это вообще законно?

Мое непонимающее выражение лица забавляет его.

— Мне нужно платить долги, а ты просто еще один рот, который нужно кормить.

Ирония судьбы.

— Так ты собираешься продать меня? — в моем голосе звучит недоверие, и я не знаю почему. С тех пор как умерла мама, он использует меня по своему усмотрению. Я не знаю, плакать мне или смеяться.

Единственное, чего я не буду делать, так это умолять.

В этом нет смысла. Если он не захочет, чтобы я была здесь, он так или иначе избавится от меня. Есть много способов, которыми он мог бы это сделать, и они похуже аукциона невест. По крайней мере, мужчины, которые посещают подобные мероприятия, хотят жену, а не просто теплое тело, которым можно пользоваться в течение тридцати минут, хотя идея стать женой незнакомца в девятнадцать лет — это совсем не то, что я представляла себе в своем будущем.

Папин взгляд задерживается на мне. Он ждет слез или мольбы. Ему бы понравились оба варианта, он питается моими эмоциями, как паразит. Вот почему я скрываю каждую крупицу паники, каждую вспышку страха, каждый горячий всплеск страха за маской бесстрастия. Я никогда не отдам ему эту часть себя. Мягкую, слабую часть, которая хочет, чтобы он был любящим отцом, а не чудовищем. Часть, которая хочет, чтобы он умер вместо моей мамы.

Когда ему надоедает моя молчаливая неподвижность, он поднимается на ноги и с важным видом выходит в коридор, надевает ботинки и куртку, прежде чем захлопнуть за собой дверь.

Вращение гравия, когда он уносится в ночь, превышая скорость и становясь опасным для всех, обычно приносит облегчение.

Но сегодня вечером, когда я сижу в любимом мамином кресле, паника — моя единственная эмоция.

Молли.

Ее имя проносится у меня в голове, словно захлопывающаяся дверь, яростно и окончательно. Моя младшая сестра наверху. Я надеюсь, что она читает и не вытягивает шею, чтобы подслушать разговор, от которого я все еще не оправилась. Я не смогу ничего от нее скрыть, но, по крайней мере, я могу рассказать ей так, чтобы дать надежду.

Надежда — вещь хрупкая и опасная, но во времена удушающей тьмы это единственный крошечный мерцающий огонек, за который мы можем держаться.

Половицы скрипят, когда я на цыпочках поднимаюсь по лестнице в нашу общую комнату. Молли уже спит, положив книгу на грудь. Лампа в углу отбрасывает теплый свет на ее хрупкую фигурку. Знает ли она?

Осторожно, чтобы не потревожить ее, я лезу в шкаф и достаю свою дорожную сумку. Я начинаю набивать ее одеждой, книгами и, наконец, фотографией, которую прячу от отца.

Я провожу пальцами по четырем лицам, смотрящим на меня с фоторамки. Мое собственное выглядит почти незнакомым. Моя улыбка искренняя, потому что за ней не скрывается боль, как сейчас. Мне едва исполнилось одиннадцать, но половое созревание явно начиналось. Рядом со мной восьмилетняя Молли, застенчиво улыбающаяся в камеру, пряди светлых волос обрамляют ее бледное фарфоровое личико. Моя прекрасная мама расположилась между нами, ее длинные светлые волосы собраны в пучок. Я прикасаюсь к ее лицу на фотографии, и слезы застилают мне горло.

Наша мама выглядит такой гордой за своих детей, в ее глазах столько любви.

Боже, я скучаю по ее голосу, ее запаху, ее энергии. По всему.

Пустота в моем сердце становится все шире, пока я смотрю на эту сцену.

Моя бабушка стоит позади всех нас, обнимая людей, которых она так нежно любила, и с гордостью охраняя свой выводок. Ее лицо изборождено морщинами, говорящими о жизни, полной радости и боли.

У меня ее глаза. Если бы только у меня была ее выдержка.

Я смахиваю одинокую слезу и засовываю фотографию поглубже в сумку, вместе с блокнотом, ручкой и несколькими купюрами. Вместо того чтобы лечь в постель, я забираюсь рядом с Молли. Она двигается и придвигается ближе, ее теплые руки тянутся ко мне, когда я прижимаю ее к себе.

— Я люблю тебя, Ти! — ее голос звучит как хрупкий шепот.

— Я тоже люблю тебя, Молли. Прости, я разбудила тебя.

— Я рада, что ты это сделала. Папа сказал мне, что ты уезжаешь завтра. Я не знала, как тебе сказать.

— Мне так жаль, Молли. Я бы никогда не оставила тебя. Ты ведь знаешь это, не так ли?

— Знаю. Но я боюсь. Что с нами будет?

— Я не знаю, Молл. Но я обещаю, что найду способ вытащить тебя отсюда. Я не остановлюсь, пока не сделаю этого. Ты мне доверяешь?

— Ты знаешь, что доверяю.

— Хорошо.

Она делает глубокий вдох и, когда ее тело напрягается, с трудом сглатывает слезы.

Мы обе научились сдерживать свои эмоции, потому что какой смысл плакать, когда никто не заботится о том, чтобы исправить то, что тебя огорчает? Я нарушаю молчание, чтобы ей не пришлось этого делать.

— Я хочу, чтобы ты сходила в пекарню завтра утром. Они ждут, что я выйду на смену. Субботы заняты. Им понадобится кто-нибудь. Поговори с Натали и объясни, что ты будешь подменять ее, пока я не вернусь. Не говори им, куда я иду. Скажи, что у меня срочные семейные дела.

— Но я не могу. Я ничего не знаю о пекарне. Я не буду знать, что делать.

— Все в порядке. Утром я позвоню Натали и расскажу ей историю. Она присмотрит за тобой. Это хорошее место для работы. И возможность сбежать отсюда. У тебя всегда будет что поесть.

Я надеюсь, что последняя часть будет решающей. Несмотря на то, что у нее нет большого аппетита, сладости — это совсем другая история.

Молли