Узы - Лора Бет

* * *

Двустворчатые двери хирургического отделения встречают меня желанной тишиной. Чистый пол тихо поскрипывает под ногами и едва поблёскивает в приглушённом свете коридора. Предоперационная зона — как вымершая. Пустые кресла у компьютеров остыли; экраны телевизоров включены, но пустые. Пара медсестёр из предоперационного, кутаясь в кружки с кофе, вполголоса обсуждают расписание на день. Я отвожу взгляд, едва одна из них поворачивает голову на звук моих шагов. Меньше всего мне сейчас хочется вежливого трёпа, пока я не допил утренний кофе.

Прохожу мимо, направляясь в коридор с кабинетами. Почти все двери ещё закрыты, кроме самой дальней — она принадлежит заведующему, доктору Ричарду Китону.

У Ричарда есть собственный просторный кабинет наверху, в административном блоке, куда солиднее, чем жалкие восемь на восемь метров, что выделяют нам здесь, но он всегда предпочитал работать среди нас. И это я ценил в нём с самого начала.

Открываю свой кабинет, даже не включая свет, бросаю сумку на пустой стул у стола и, держа в руке термос с кофе, иду к Ричарду. Прислонившись плечом к его двери, на секунду задерживаю взгляд на усталом лице наставника, пока он перелистывает стопку бумаг.

Отпив из термоса, нарушаю тишину.

— Думал, мы договорились, что ты не будешь так надрываться.

Он поднимает голову на мой голос, расплывается в широкой улыбке, снимает очки и жестом приглашает меня войти. Усаживаюсь в одно из двух кресел у его стола, закидываю ногу на ногу, откидываюсь назад и делаю ещё глоток кофе, ожидая, куда он поведёт разговор.

Мой биологический отец, если вообще можно так его назвать, был редкостным куском дерьма. Любил выпить, а его кулаки любили моё лицо. Если я оказывался рядом, когда он допивал пятую, то становился его личной грушей. Позже, лёжа в постели и зализывая синяки, я мечтал, каково это — иметь настоящего отца. Того, кто гордится собой, своей работой и готов делиться знаниями. Эта мечта держала меня на плаву, пока в двадцать шесть лет, только что окончив медшколу, я не решил заявить о себе в хирургии. Я попал в ординатуру Grace General, и уже в первый день моим наставником стал сам доктор Ричард Китон.

Большинство моих коллег его боялись и небезосновательно. Он мог рявкнуть приказ, потребовать невыполнимое, а потом, объявив о провале, заставить их уносить ноги с поджатыми хвостами.

Но не меня.

Я привык, что мне в лицо шипят злые слова. Я принимал его критику и заставлял себя работать больше и лучше и Ричард что-то во мне разглядел. Взял под своё крыло, стал наставником, а спустя шестнадцать лет — самым близким к понятию «отец» человеком в моей жизни.

И сегодня он выглядит вымотанным. Морщины на лице под тусклым светом проступают резче — наверняка после напряжённых последних дней в больнице. Он откидывается в кресле, кожа скрипит под его весом, бросает очки на стопку сегодняшней административной ерунды и обеими руками закрывает глаза, массируя их медленно, по кругу.

— Это из-за моей дочери.

Аннализа.

Хотя для меня Ричард стал отцом, о ней я так сказать не могу.

Ещё в начале моей ординатуры жена Ричарда узнала об одной из его многочисленных любовниц. Подала на развод, запросила огромные алименты и увезла тогда ещё подростка-дочь в северную часть штата Нью-Йорк. Ричард годами ворчал о натянутых отношениях, но, к нашему обоюдному удивлению, Аннализа решила пойти по его стопам и поступила в медшколу. Унаследовав от отца талант, она быстро проявила его и окончила учёбу с отличием.

Но, к его откровенному разочарованию, ординатуру она решила пройти в качестве волонтёра на судне Compassion Cruises. Вместо того чтобы вернуться в город и учиться у отца, она теперь живёт без копейки, на грузовом судне, курсирующем у берегов Африки.

— Что с Аннализой? — спрашиваю я.

Он тяжело вздыхает.

— Изначально она должна была закончить этот год на Compassion Cruises, а потом мы бы что-то поменяли. Достигла своей цели, — он отмахивается, словно от назойливой мухи. — Помогла обездоленным. — Он хмыкает, обводя слово «помогла» в воздухе кавычками. — Пора бы ей вернуться в город и узнать, что в ординатуре есть навыки поважнее, чем наложить пластырь.

— Но?.. — догадываюсь я, что план изменился.

— Её мать связалась со мной. Оказалось, Аннализе нравится работать за границей. Моя дочь предпочитает спать рядом с бочкой из-под нефти и рисковать подцепить вирус Зика, чем работать в обычной больнице, которую она теперь называет «слишком политизированной».

— Чёрт, Ричард, — я провожу ладонью по лицу. Последний год он не скрывал своего раздражения выбором дочери. Предлагал ей работу здесь, пытался подкупить деньгами — бог знает, что ещё. Учитывая, что она на всё это не согласилась, неудивительно, что и сейчас не передумала. — Значит, она хочет закончить ординатуру за границей?

Он кивает и наклоняется вперёд, опираясь локтями на стол.

— Да. Но раз она всего лишь ординатор, а программа, которую она нашла, не платит зарплату на её уровне, позволить себе это она не может.

Я хмурюсь, не понимая, куда он клонит. Я не в курсе всех нюансов её программы. Хотя я не против самой идеи волонтёрства, лично мне куда приятнее возвращаться домой в пентхаус с кондиционером и спать на своей огромной кровати — с женщиной или без.

— Я думал, такие программы оплачивают проживание тем, кто подходит по условиям.

— Частично. Койку на корабле и доставку к месту они обеспечат, но зарплаты у ординатора нет. У неё есть базовые расходы, без которых она не обойдётся, и до сих пор она покрывала их за счёт гуманитарного гранта. Но из-за некоторых финансовых «случайностей», к которым я, возможно, имею отношение, грант у неё внезапно отобрали… — он откидывается в кресле, складывая руки домиком под подбородком. Я усмехаюсь.

Ричард умеет добиваться своего. Он не только заведующий хирургией, но и безжалостный делец. Не удивлюсь, если он в переносном смысле прижал к горлу того, кто курировал грант, и заставил лишить её финансирования, чтобы вернуть в Штаты.

— Теперь ей нужно найти больше денег, чем она зарабатывала за всю жизнь, чтобы продолжить программу. Поэтому я предложил ей сделку. И, Колт, мне нужна твоя помощь.

Я провожу рукой по волосам, отметив, что давно пора подстричься.

— Ты знаешь, я помогу тебе чем смогу, Ричард. Но не уверен, что смогу быть полезен двадцатилетней, которая мечтает жить в хижине в Бирме. У нас нет ничего общего.

Он фыркает, опуская руки.

— Именно. Мы с ней договорились: она переезжает в город на полгода, чтобы закончить второй