Жизнь Анны: Рабыня - Марисса Ханикатт

Когда он снова посмотрел на меня, в его глазах жила боль. Не моя — своя, древняя, тёмная. И эта боль пронзила меня предательством, будто он разорвал невидимую нить между нами, ещё не зная, что она есть.

Мы смотрели друг на друга. Слишком долго. А потом комната растворилась в темноте, будто кто-то выдернул последний лучик света.

Девин улыбнулся, когда я открыла глаза. Всё плыло. Я судорожно хватала воздух, чувствуя, как волосы прилипли к влажному виску. Всё тело было тяжёлым, разбитым.

«Анна, что ты видела?»

Его голос прорезал туман. Я попыталась сфокусироваться на его лице. «Анна! Смотри на меня!» Его пальцы впились в мой подбородок, заставляя повернуться. Я вздрогнула.

«Что. Ты. Видела?»

«Я… я видела двух мужчин, — выдохнула я, и голос предательски дрогнул. — Они спорили. Отец и сын, кажется. Высокие, светловолосые». Слова путались. «Они кричали. Они были очень злые. Потом я оказалась в спальне. Тот, что моложе, был там».

Он нахмурился. «О чём они спорили?»

«Я не знаю. Я не поняла слов». Слёзы подступили к горлу. «Они просто кричали. Голоса были… грубые».

«На другом языке?»

Я широко открыла глаза. Не думала об этом. «Может быть… Я не знаю других языков...».

«Какие-то слова запомнила?»

Я зажмурилась, пытаясь выловить из каши звуков что-то чёткое. «Они… всё время повторяли одно слово. Как будто… «девять»».

Он замер, потом нежно убрал прядь с моего лица, поцеловал в лоб. Его прикосновение было неожиданно ласковым. «Как они это говорили?»

«Они были в ярости. Старший что-то говорил, а младший кричал: «девять!» Потом наоборот». На моих губах дрогнула слабая, неуверенная улыбка. Я искала в его глазах одобрения. «Если бы не было так страшно, это было бы почти смешно».

Он вздохнул, поцеловал в щёку. «Прости, что сорвался, малышка. Это важно для меня».

«Прости, Девин. Я стараюсь».

«Знаю, что стараешься». Его губы коснулись виска, тыльная сторона ладони погладила щёку. Он наклонился, и я почувствовала его дыхание в волосах. «Такая красивая. Такая наивная».

Дверь открылась, и вошёл дядя Джек. Его вес опустил край кровати. Я устало закрыла глаза. Тело ныло не только от видения.

«Что теперь?» — спросил Джек, натягивая на мои плечи одеяло.

Девин какое-то время молчал. Потом вдруг тихо рассмеялся. «Немецкий».

«Немецкий? О чём ты?»

«Они говорили по-немецки. «Nein» — это «нет». Логично, что в споре оно звучало часто».

Они говорили что-то ещё, но слова плыли мимо, не цепляясь. Потом Девин позвал Йена, говорил о каком-то докторе, о лекарстве. О том, чтобы я «не могла забеременеть». О том, что я скоро «очнусь в новой жизни».

Страх, холодный и липкий, пополз по спине. Но веки были свинцовыми. Я проваливалась обратно в пучину, ещё пытаясь ухватиться за обрывки смысла.

Мне снились кошмары. Меня кололи, тыкали, тело бросало то в жар, то в холод. В животе вспыхивало адское пламя, перехватывало дыхание. Потом — резкий укол в руку, и боль отступала, унося меня в беспокойное забытье.

Я проснулась от слабого солнечного света, струившегося из высокого окна. Потолок был белым, стены — светло-голубыми. Я долго лежала, вспоминая мужчину из сна. Его лицо. Его голос. Он говорил со мной. Он был реален? Имело ли это значение?

Дядя Девин… Он наконец был со мной. Как и обещал. Я улыбнулась в пустоту, чувствуя странную, новую тяжесть внизу живота. Взрослость. Я потянулась, и в теле отозвалась приятная усталость и смутная боль.

Где я? В поместье Девина? Я села, оглядывая незнакомую комнату. Деревянный пол, несколько дверей. С трудом поднявшись, я пошла их проверять. Шкаф — пустой. Ванная — там висел белый хлопковый халат. Я накинула его и подошла к массивной двери, ведущей, должно быть, наружу.

Ручка не поддавалась. Я дёрнула сильнее — безрезультатно. И вдруг дверь сама резко распахнулась внутрь, толкнув меня. Я потеряла равновесие и шлёпнулась на пол.

Надо мной возвышался незнакомец. Гигант с холодными глазами.

Я неуверенно улыбнулась, поднимаясь. «Дядя Джек там?»

Он изучающе посмотрел на меня. «Я дам ему знать, что ты проснулась». Дверь захлопнулась перед самым моим носом с таким грохотом, что я вздрогнула.

Отвернувшись к окну, я отодвинула занавеску. Маленький дворик, кусты. Мысли снова вернулись к нему. К тому мужчине. Он видел меня. Значит, он реален. Зачем ещё дяде Девину был бы интересен мой сон?

За спиной снова скрипнула дверь. Я обернулась — и сердце радостно ёкнуло. В комнату вошли дядя Джек и дядя Девин.

Не думая, я бросилась через комнату и впилась в дядю Джека, обвивая его руками. Я ждала, что его руки привычно обнимут меня в ответ.

Они не пошевелились.

Я отстранилась, смущенная этим фактом. Он смотрел на меня… незнакомым взглядом. Таким, каким смотрел на Табиту и Зою. Холодным, оценивающим.

Я повернулась к Девину, протягивая руки. Он усмехнулся и отступил на шаг.

Слёзы тут же навернулись на глаза. Что-то не так. Что-то страшное случилось, и они не знают, как сказать.

«Дядя Джек… что случилось?»

Он молчал. Его лицо было каменным.

«Дядя Девин? Что-то… что-то случилось?»

Желудок сжался в ледяной комок. Я смотрела на них, на двух мужчин, которых любила больше всех на свете, и не узнавала.

И тогда Девин ударил меня.

Удар по щеке был таким сильным, что мир завертелся. Я рухнула на колени, одной рукой упершись в пол, другой прижавшись к пылающей коже. Неверие душило горло.

«Д-дядя Д-Девин, почем…»

Вторая пощёчина пришла с другой стороны, бросив меня на деревянные доски. Боль пронзила челюсть, в ушах зазвенело.

«Не называй меня дядей Девином». Его голос был рычанием. Чужим.

Я не могла думать. Я просто смотрела на них, на этих незнакомцев, и чувствовала, как во рту появляется вкус крови и соли от слёз.

Дядя Джек грубо подтащил меня, поставив на колени, заставив сложить ладони под подбородком. «Ты будешь сидеть так, когда мы рядом. Встанешь только с разрешения. Поняла?»

Его голос резал, как лезвие. Он никогда так со мной не говорил. Только с ними. С девочками из гаража.

«Ты поняла меня!?»

«Д-да…» Я сглотнула ком в горле. «Да, дядя Джек».

Удар был мгновенным. На этот раз от него. Я снова оказалась на боку, новый прилив жгучей боли.

«Ты будешь называть меня Хозяином, — сказал он, и в его глазах не было ни капли того человека, который