Никогда с тобой - Катерина Пелевина

О, боже.

У Ярового в мгновение башню срывает. Я буквально вижу, как он из обычного парня превращается в робота-убийцу.

— Пизда тебе, Андрюша, — не успеваю я пикнуть, как он одним ударом бьёт Андрея прямо в нос, а тот падает замертво на пол, пока я кричу и пытаюсь его оттащить.

— Оставь его, придурок! Оставь в покое, псих ненормальный! — пинаю его, пока остальные помогают Андрею встать, и Яровой замахивается снова, но я встаю между ними и жмурюсь. Сбитый окровавленный кулак замирает в трёх сантиметрах от моего лица. Моё сердце бьётся в агонии. Я распахиваю глаза и смотрю на него в ужасе. На его лице нет ни толики сожаления, одна скупая стальная злость. Мне кажется, я глохну, потому что в ушах гул, а стук моего мотора раздаётся в голове болезненными спазмами. — Не надо… Не трогай его… — шепчу уже на последнем издыхании. Ловлю его чёрные глаза своими. Трясусь. Покачиваюсь на месте, потому что ноги плохо держат.

Яр бросает последний прожигающий взгляд на Андрея, опуская при этом руку.

— Крюков, ты — крыса. Защитницы твоей не будет, я тебе физиономию подправлю. А ты… Доманская… — смотрит он на меня. — Ходи теперь и оглядывайся…

Глава 2

Доманская Елена (Мелкая)

Можно ли ненавидеть кого-то всей душой, будучи ещё школьницей?

Это не просто странно, это ужасно невыносимо. Всю ночь я сижу и делаю чёртову домашку заново, однако ответ так и не сходится. Психую и нервничаю, скрипя зубами, и уснуть мне удаётся только под утро.

Естественно, я просыпаю. В школу прихожу растрепанная и сердитая. Ладно хоть удалось всё восстановить и ко второму уроку я уношу тетрадь Валентине Ивановне.

— Леночка, так я проверила, тетрадь твоя со всеми лежит в стопке. Зачем же переделывала, забыла, что сдала что ли?

Как жаль, что нельзя убить щелчком пальца. Я кожей ощущаю, как каждый волосок на теле встаёт дыбом. Я его ненавижу. Всей своей душой ненавижу. Так, что хочу оторвать ему голову.

— Да, я, видимо, не выспалась, — извиняюсь и пулей бегу на следующий урок. Как только вижу его в коридоре, иду на него словно таран.

— Ненавижу тебя, скотина! Я всю ночь из-за тебя не спала, козёл!!! — колочу его широкую спину, а он лениво разворачивается, изучая моё раскрасневшееся лицо.

— А, мелкая… — пренебрежительно цедит он, усмехаясь. — Чё надо?

— Сволочь… Ты… Я тебе такое сделаю. Такое…

— Доманская. Давай уже вали, пока я тебе чё-нибудь не сделал. Говорил же тетрадь твоя в надёжном месте. А Андрюша тебя уже заждался, — добавляет он, и я уже чую что-то неладное. Когда забегаю в класс, вижу Андрея с распухшим носом, а в руках у него покромсанные кеды.

— Боже, что он сделал? — спрашиваю, присаживаясь рядом.

— Вот что… — показывает обувь, а мне выть хочется. Вот почему он такой придурок? Я тут же срываюсь с места, хотя Андрей окликает меня, но я иду обратно в коридор.

— Какой же ты кретин! Думаешь, если твои родители — богачи, то можно так обращаться с вещами, заработанными непосильным трудом?! Ты знаешь, сколько он работал летом, чтобы их купить?! — налетаю на него с кулаками, пока другие его дружки смотрят на нас и посвистывают, а Яровой перехватывает мои руки и смотрит волком.

— Доманская, рот закрой. Вообще не ебу о чём ты тут вещаешь. Иди, блядь, проспись. А то вон, небось всю ночь домашку делала по математике и кукуха у тебя съехала! — отталкивает он меня, но я не унимаюсь.

— Ненавижу тебя, будь ты проклят, Яровой! — нападаю снова, на что Яр уже рычит.

— Отошла, пока я тебе больно не сделал, мелкая! И про моих родителей не смей тут пиздеть нахуй!

— Какой же ты ужасный отвратительный человек… Когда-нибудь ты нарвёшься, Саша! И потом вспомнить, как подло со всеми поступал! — кричу ему, и вся умываюсь слезами, а у него на лице словно ни одной эмоции не проскальзывает. Грёбанный садист. Энергетический вампир!

Возвращаюсь обратно и сажусь рядом с Андреем, вытирая щёки.

— Зачем ты к нему ходила? Пошёл он. Пусть катится к чёрту, — говорит Андрей, приобняв меня. — Успокойся.

Пока я шмыгаю носом, стирая последние следы своей истерики, в класс входит Яровой со своей свитой балбесов и проходит мимо, опаляя меня своим уничижительным мажущим взглядом.

— Он думает, что главное звено в пищевой цепи. Считает себя здесь главным. Что ему всё можно… — мямлю себе под нос, пока Андрей сжимает моё плечо. — Я так устала от него и от его выкрутасов.

— Остался год. Потерпим. Поступим и всё закончится, — убеждает он меня, притягивая и целуя в макушку. Мы ещё ни разу по-настоящему не целовались. Пока что, я как-то намеренно избегаю этого мгновения. Не знаю даже почему.

— Угу, — мямлю себе под нос, поглядывая исподлобья на Ярового. Вот бы сделать ему что-то такое, что наконец заставит его задуматься о своём отвратительном поведении и отношении к другим.

С громким звонком у нас начинается урок, и я уже прихожу в нормальное состояние, сдавливая в себе испытанный стресс.

— Давайте быстро решим вопрос с дежурством и займёмся русским языком, — учительница начинает стучать по столу кулаком из-за галдежа. — Тихо! Тихо!

— А что решать? Пусть отличники и дежурят, они кайфуют от этого, — пренебрежительно выдаёт Яровой. — Да же, Доманская?

Я тут же оборачиваюсь и сверлю его взглядом.

— А я предлагаю Ярового. Он идеальный кандидат, Вера Степановна! — парирую в ответ.

— Да? Ну что ж. Доманская, Яровой, поздравляю. Довыкаблучивались. Вместе будете дежурить, — перебивает она, на что я растерянно хапаю воздух губами, но никак не могу вдохнуть. Боже, только не это. Я не хочу с ним.

Никогда… Никогда с ним не хочу!

— Подождите... Вера Степановна! — выпаливаю, но она уже пишет тему на доске.

— Зачем ты влезла? Теперь с этим кретином проведешь весь вечер... — хмурится Андрей.

— Ты останешься со мной? — вцепляюсь в его руку.

— Я бы остался. Только у матери сегодня юбилей. Ты забыла?

— Блин...

— Не обращай на него внимание. Игнорируй. Любую его выходку игнорь и ему надоест, — объясняет он, на что вздыхаю. Ему точно никогда не надоест... Потому что он — исчадие Ада.

До самого вечера я жду своего дежурства, как наказания. А нужно всего лишь понаблюдать за дискотекой, организованной для средних классов. Вот мы с Яровым и направляемся туда, правда разными путями. Мы и в десяти метрах друг от друга чувствуем себя некомфортно.

— Доманская, ты там стой, возле окна,