Щенок - Крис Ножи

— А че мне бояться? Я тут прописан, не выпрешь.

Даня коротко ухмыляется уголком губ чему-то своему. Андрей не сводит жадного взгляда с денег, и Даня не сводит с него глаз — какой же ты жалкий, Андрей. Насекомое. Сухой, с кожей, обтягивающей ребра и ключицы, с обветренным и жестким лицом, с грязным загаром, который не сходит даже зимой, похож на таракана. Даниил отсчитывает двадцать рублей.

— Сейчас спустись к дяде Игорю, узнай, что происходит. Потом вернись, — тон назидательный, голос глухой, — дам тебе еще тридцать рублей, — голос срывается, — узнаешь про Дану — дам еще двадцать.

— Полтишок дашь.

— По зубам дам. Не наглей.

Дверь за отчимом закрывается, Даня садится снова за уроки, но вместо «Дано» видит «Дана» и захлопывает учебник геометрии с силой. Веко на правом глазу дергается, залипает при открывании, пальцы дрожат.

Родители купили для Даны квартиру этажом выше — и с самого детства с Даней возилась Дана. Сейчас ей тридцать четыре; это значит, что, когда Даню впервые приложили к груди матери, Дана уже заканчивала десятый класс. Это значит, что, когда в шесть лет он стоял босиком на лестничной площадке, Дана возвращалась с пар университета, и значит, к ней он уже тогда обращался на вы. Даня заливался слезами и кровью — отчим приложился железной кружкой по темечку, потому что ребенок наелся жареной картошки с грибами, сорванными во дворе, и его стошнило. Тогда Дана спросила только: «Андрей?» и, грозно взглянув темными глазами на дверь, забрала мальчика к себе, обработала рану, напоила горячим чаем и уложила спать на кухне. Даня очень привык к Дане. Оказалось, что есть какой-то другой мир, наполненный теплом и светом, без звона бутылок и бесконечных тычков и зуботычин. И этим миром стала Дана. Она называла отчима папой, иногда они уезжали на неделю отдыхать — и тогда Даня сидел на лестничной площадке, обняв колени.

Он голодал без нее.

На десять лет Дана принесла пенал с мустангом из «Спирита» и торт со свечками. Глупая! Даня хотел другого подарка и, обняв мягкими ручками за шею, нацелился маленьким ртом в лицо. Она отпрянула, шокированная, не понявшая, что случилось, и, прячась от замерзшего льда в глазах, зажгла свечки. Даня свернул губки трубочкой, резко и сердито задул огонек, не отводя взгляда от Даны.

Ты моя, — загадал он тогда, — только моя.

В десять лет Даня не понимал, что это за чувство такое заставляет плакать от тоски о женской ладошке, гладящей его пшеничную макушку; не понимал, почему так тесно становится в груди, когда горячий и сладкий чай, совсем как у нее, обжигает горло; когда чужие глаза напоминают о ней. Не понимал, почему хочется истерить до больной глотки, когда она возвращалась домой с парнем, — в такие ночи он лежал без сна, уставившись в потолок, туда, где в квартире выше находился диван Даны. Делает ли парень с Даной то же, что делает Андрей и другие с Анютой? А если делает, то не обижает ли? Ведь можно же это делать небольно… Даня переворачивался на живот и кричал от злости в подушку до сорванных связок.

Он так бы и таскался за ее юбкой, пока ему не ударило одиннадцать и Дана не разбила крохотное мальчишечье сердечко переездом. Большой и шумный город забрал Дану, и Даня остался с пьющей матерью и бьющим отчимом. Даня проплакал ночь; под утро он утащил с кухни нож и, сжав челюсть до скрипа, истыкал лезвием постель. За маленькую жизнь он в самом деле вынес много горя, но до того вечера даже не подозревал, что можно горевать так. По вечерам он долго толкался у щитка на площадке, вглядываясь в темноту лестничного пролета, — и чувствовал себя щенком, которого выбросили на обочину. Иногда к нему выглядывала соседка — сморщенная старушенция, от которой кисло пахло телом и лекарствами, она протягивала тощую руку в темных пятнах и звала к себе, но Даня мотал головой.

Он требовал Дану. Все в нем требовало Дану.

Он шел со школы, стирая кровь над губой, потому что старшак Васян расшиб ему на физре нос баскетбольным мячом, смотрел на темные окна Даны и надеялся увидеть женский силуэт; ему везде мерещился запах ее шампуня; ее голос; темные волосы; молочная кожа; слегка раскосые глаза и черные густые брови. Он искал ее везде и не находил, но Даня привязал себя к Дане ниточкой, он держал клубочек и знал, что след приведет к хозяйке. Он шмыгал носом, втягивая кровь, смотрел на темное окно и растирал языком о нёбо слова «Ты моя».

В пятнадцать лет Даня со школьного компьютера нашел Дану во «Вконтакте»; в статусе значилось «замужем», и Дане снова хотелось кричать от злости в подушку и изрезать худенький матрас. Тогда он решил, что сдаст физику и алгебру, чтобы поступить на физмат в город, куда уехала Дана. Точные науки даются проще, чем гуманитарные, в конце концов, математика научила писать одно и держать другое в уме; в конце концов, закон Кулона прямо указывает, что противоположности притягиваются, его глаза голубые, как небо днем, — ее темные, как ночь; в конце концов, что значит «замужем»? Ее мужу, наверное, много лет, он невынослив, носит пузо и точно не понимает, как Дану нужно любить. Тогда, в пятнадцать, Даня засыпал с невинными мыслями о поцелуе на день рождения, он лелеял прикосновение губ, как берегут воспоминание о лучике солнца, промелькнувшему в грузных и мрачных тучах, с каждой ночью заходя в фантазиях дальше и дальше. В шестнадцать он уже думал о том, что с ней это можно делать небольно, что с ней это можно делать очень даже хорошо. Теперь же, в неполные восемнадцать, Даня точно знает, что он бы сделал это восхитительно, так, чтобы она задыхалась и захлебывалась стоном. Даня делал это много, много раз — однажды после летних каникул Даня просто вернулся в школу рослым широкоплечим парнем, и девушки смотрят на него из-под опущенных ресниц, а он смотрит на них и пытается в каждой найти Дану.

Даня сжимает челюсть, сжимает виски пальцами. Где Андрей? Какого хрена так долго? Он встает, мерит шагами кухню. Может, уговорил тетю Нину записать десятку в долг? Мысли в голову лезут разные: что, если дядя Игорь и тетя Асель разругались? Тогда, наверное, надо сблизиться с дядей Игорем — они с Даной очень и очень близки, от него