Матрёшка для наглеца Гошки - Рокси Нокс

Народ гуляет, гармошка играет, запах пряников и блинов плывет по округе.

У меня на прилавке матрёшки, хохлома, платки. Всё ярко, нарядно и очень по-русски. Пытаюсь улыбаться покупателям, а сама чувствую себя скверно.

Потому что здесь рядом, в соседней палатке, красуется вывеска – «Пиво Залесского – сила традиций!» Народ там толпится в три раза гуще, чем у меня. Еще бы! Халяву пенную раздают, хоть и безалкогольную.

Вдруг вижу, как между рядами важно прохаживается сам Георгий Залесский. Рядом с ним – мэр нашего города, и они о чём-то неспешно беседуют с важным видом.

Притворяюсь, что с упоением рассматриваю роспись на деревянном медведе, надеясь уменьшиться до размера точки, чтобы он меня не заметил.

Но не вышло…

Наши взгляды встречаются, и я замечаю у него на лбу припухлый синяк. Моих рук дело.

Георгий замирает на секунду, и его глаза становятся узкими, как две щёлочки. Он что-то быстро говорит мэру, потом суёт тому в руки бокал со своим хваленым пивом и направляется прямиком ко мне.

Сердце падает в туфли, украшенные бисером, которые я надела для антуража.

Залесский не подходит к прилавку. Он обходит палатку сбоку и появляется рядом со мной, в узком проходе между нашими палатками. Запах дорогого парфюма и хмеля окутывает меня с головы до ног.

– Ну, здравствуй, матрёшчница-преступница, – шипит он так, чтобы не слышали покупатели. Его рука хватает меня за локоть и затаскивает в щель между палатками.

– Отстаньте! Я заору! – предупреждаю, пытаясь вырваться.

– Хоть ори, хоть не ори… – ощеривается он. И прежде, чем я соображу, что делать, его вторая рука нагло, по-хозяйски облапывает меня через тонкую блузку. – Вот они, сокровища-то… Вчера не рассмотрел, как следует.

От возмущения у меня темнеет в глазах. Открываю рот, чтобы действительно закричать, но он наклоняется и шипит прямо в ухо, обдавая горячим дыханием:

– Сегодня, сразу после ярмарки, ты садишься в чёрный «Гелендваген», что будет стоять у дубовой аллеи. Номер А777АА. Если будешь хорошей девочкой – может, прощу удар по голове. Не сядешь… У меня, дорогуша, и мэр друг, и пожарная инспекция, и санэпидемстанция на подхвате. Разнесу твой сувенирный киоск по щелчку пальцев. Поняла?

– Что уж тут непонятного? – отзываюсь сумрачно.

Георгий отпускает меня, отходит на шаг, поправляет пиджак. На его лице отражается выражение полного удовлетворения, будто только что заключил выгодную сделку.

– Всего хорошего, дорогая! Заходите к нам за пивком! Не пожалеете, – громко говорит мне напоследок и важно вышагивает обратно к мэру, который как раз доедает сосиску в тесте, запивая ее безалкогольным пивом производства хама Залесского.

Я стою, прислонившись к холодной стойке палатки, и пытаюсь дышать. Перед глазами пляшут разноцветные матрёшки. Руки трясутся. Но где-то глубоко внутри, под грудью, которую он только что нагло облапал, начинает разгораться какое-странное чувство…

Господь! Куда я вляпалась-то?

Ко мне подходит пожилая немка и спрашивает что-то про матрёшек. Я автоматически улыбаюсь ей, беру в руки расписную куклу, а сама вижу только жирный чёрный «Гелик» в своём воображении и этот дурацкий номер, намертво врезавшийся в память…

Ярмарка вокруг продолжает веселиться, а у меня в голове тикают часы, отсчитывая время до семи вечера…

***

Ярмарка затихает, огни гаснут один за другим. Я складываю нераспроданных матрёшек в коробки, сами коробки несу в машину. Выручку уже забрала моя помощница.

Хороший день! Но в голове стучит одна назойливая мысль: «Гелендваген. А777АА. Дубовая аллея. Пивной барон. Хам и нахал. Зарвавшийся богач».

Страшно? Ещё как. Кто знает, что у него на уме?

Дубовая аллея темна и пустынна. Фары мигают мне приветственно. Я глубоко вздыхаю, потрогав в кармане куртки кое-что твердое и круглое (на всякий случай взяла с собой «оружие» – среднюю матрёшку из тройки), и залезаю в полумрак салона.

Не успела сесть, как наглая мужская рука легла мне на талию, а другая тут же, бесстыже и уверенно, прижала мою грудь.

– Мои матрёшечки пришли, – усмехается Георгий мне прямо в ухо, и от его голоса, низкого и наглого, по спине бегут мурашки.

Упираюсь ладонями в его грудь, отстраняясь на полсантиметра, которых хватило, чтобы вдохнуть и выдать:

– У вас, Георгий Романович, я смотрю, фетиш. Национальный. На матрёшки. Это клинический случай. Вам к психоаналитику надо, а не ко мне.

Он фыркает, но не убирает руку.

– Ты кого фетишистом назвала? – возмущается искренне. – Нет. Это вы, Марина, виноваты. Приложили меня по голове не чем-нибудь, а именно матрёшкой. Символично же. Теперь у меня, выходит, психотравма. И образ сложился устойчивый. – Он наконец отпускает меня, откидывается на кожаном сиденье и дает знак водителю трогаться. – Будете компенсировать мне все неприятности. И начнем с ужина.

В слоне чересчур жарко. От нашего разговора и его близости.

Неужели отделаюсь одним только ужином? Верится с трудом…

Георгий привозит меня в свой же пивной ресторан «Залесье». Сегодня он пуст. Даже бармена, полирующего бокалы, за стойкой нет.

Дела…

Нас сажают за лучший столик в центре зала, подают темное пиво и целую тарелку закусок: от черной икры до печеных свиных ребрышек.

Мать честная, как же я голодна!

– За матрёшек, – говорит Залесский тост, и в его взгляде пляшут веселые искорки. – Пей. Моё пиво лучшее из всего, что ты пробовала.

– За фетишистов, – отвечаю я и делаю большой глоток.

Пиво и правда божественное. И от этого вдруг становится обидно. Всё хорошее имеет эта славная семейка – и красоту, и налаженный бизнес, и деньги. Только у меня ничего из этого нет… Плак.

Следующий час мы с Залесским спорим обо всем – о живописи, о дурацких трендах в искусстве и о том, можно ли найти что-то настоящее на городской ярмарке.

Спорим остроумно и смешно, и между нами будто проскакивают электрические разряды. Так я прихожу к выводу, что наглый папаша невыносим, но чертовски интересен.

А потом Залесский вдруг откидывается на спинку кожаного дивана, и в его глазах появляется хозяйский блеск. Игривость испарилась, будто и не было её вовсе.

– Ладно, – говорит он. – Хватит болтать. Ты сломала мне планы на вечер с мэром, испортила настроение и поставила синяк на лице. За всё надо платить. Извинений мне не надо.

– А что надо? – шумно сглатываю, поняв, что мы наконец