Я пересоберу ваш мир - Натали Карамель

В иллюминаторе висела Земля — голубой шар, в который никто из нас никогда не попадал. Для меня она была просто картинкой. Моим миром была станция. Её коридоры, гул двигателей, лица людей с номерами вместо имён.

Папа сидел за столом перед монитором. Лица его я не видела — только спину, напряжённую, как струна. На экране мелькали схемы, которые я не понимала. Красные сектора заливали карту станции.

— Доброе утро, Z-180, — сказал он, не оборачиваясь. Голос был чужой. Слишком спокойный.

Я подошла. Он развернулся вместе с креслом и посадил меня на колени. Обнял. Крепко, до хруста в рёбрах.

— Ты наша гордость, — шепнул он мне в макушку. — Запомни это.

Я запомнила. Я тогда ещё не знала, что эти слова мне придётся носить в себе всю жизнь.

Мама достала коробку с печеньем. Целую, непочатую. Поставила на стол рядом с двумя бутылками воды.

— Помоги мне, — сказала она.

Мы отнесли припасы в шкаф.

Это был старый железный шкаф, встроенный в стену ещё при строительстве станции. Папа переоборудовал его год назад — говорил, на станции всякое бывает. Внутри было тесно, пахло старой одеждой и пылью. С правой стороны, в самой глубине, чернело маленькое отверстие — технический лаз для отходов, закрытый решёткой. Папа говорил, что в крайнем случае туда можно протиснуться, но я не верила. Для меня это была просто дыра в стене, куда уходили звуки вентиляции.

Там, в углу, уже лежали мои сокровища: гладкий камешек, который когда-то привёз с Земли старый смотритель, обрывок золотистой ткани от маминого старого комбинезона и Линда.

Куклу Линду мама сшила из обрезков три года назад. У неё были чёрные пуговицы вместо глаз — разные, одна больше, другая меньше — и кривой рот, вышитый красной ниткой. Линда смотрела на меня всегда одинаково: терпеливо и немного укоризненно.

Мы поставили воду и печенье рядом с ней. В шкафу стало тесно.

— Зачем это? — спросила я.

— На всякий случай, — мама улыбнулась. У неё была улыбка, от которой мне всегда становилось тепло. — Ты же знаешь, папа любит готовиться.

Я кивнула. Мне было восемь. Я считала, что взрослые знают, что делают.

А потом началось.

Сначала был звук.

Низкий, вибрирующий, от которого заныли зубы. Он шёл откуда-то из глубин станции, из реакторного отсека, куда нам, детям, вход был запрещён.

Папа вскочил так резко, что кресло отлетело к стене. Мама побелела.

— Нет, — выдохнула она.

На мониторе загорелся сигнал вызова. Лицо X-152 — старого инженера, который иногда приносил мне леденцы в прозрачных обёртках — возникло на экране. Он говорил быстро, я не разбирала слов, только видела, как двигаются его губы.

— Щиты падают, — сказал папа, отключаясь. Он уже натягивал куртку. — Если прорвёт основной контур, сущности пойдут по жилым секторам. Там тысячи человек.

Мама схватила его за руку.

— А мы? А она?

Папа посмотрел на меня. В его глазах было столько боли, что я отступила на шаг.

— Я вернусь, — сказал он твёрдо. — Я обещаю.

Он подошёл, поцеловал меня в лоб. Губы у него были сухие и горячие. И выбежал.

Мама стояла секунду, глядя на закрывшуюся дверь. Потом схватила меня за руку — пальцы впились в запястье — и потащила к шкафу.

— Залезай. Быстро.

Я залезла. Внутри было темно и пахло пылью. Мама просунула голову внутрь, и я увидела её лицо близко-близко. Глаза у неё были мокрые.

— Ты будешь сидеть здесь, — сказала она тихо. — Сколько нужно. Не важно, что ты услышишь. Не важно, как страшно тебе будет. Ты будешь сидеть тихо. Как мышка.

— Как Линда? — спросила я.

Она улыбнулась сквозь слёзы.

— Да. Как Линда.

Она поцеловала меня в лоб. Губы у неё были холодные, дрожащие.

— Я люблю тебя, — сказала она. — Больше всего на свете.

Дверца шкафа закрылась.

И стало темно.

Абсолютно темно.

Я сидела на корточках, прижимая к себе Линду, и смотрела в черноту. Сначала я видела хоть что-то — слабую полоску света снизу, от щели под дверцей. Потом свет погас. Или просто глаза привыкли.

Я слышала маму. Она двигалась по комнате. Потом шаги стихли в коридоре.

Потом начались крики.

Сначала далеко. Потом ближе. Потом совсем рядом, за стенкой шкафа. Кто-то бежал по коридору. Кто-то падал. Крики обрывались не как обычно. Не резко, а будто кто-то выключал звук.

Я зажала рот руками. Линда смотрела на меня пуговицами.

— Тихо, — прошептала я ей. — Мы мышки.

Первый день я считала.

Раз, два, три... До ста, потом сбивалась и начинала заново. Печенье хрустело во рту, крошки сыпались на колени. Вода была тёплой и невкусной, но я пила маленькими глотками, как учила мама. В углу шкафа была дыра — технический лаз. Я пользовалась им, когда становилось совсем невмоготу. Пахло оттуда металлом и чем-то кислым.

Второй день я слушала.

Шаги. Тяжёлые, медленные, нечеловеческие. Они ходили по коридору взад-вперёд, взад-вперёд. Иногда останавливались прямо у дверцы. Тогда я переставала дышать и зажмуривалась, хотя в темноте это ничего не меняло.

Я зажимала уши и прижималась к стене. Линда падала, я нащупывала её в темноте и прижимала снова.

— Это сон, — шептала я. — Это просто сон.

На третий день я перестала считать.

Печенье кончилось утром. Я съела последнее, крошку за крошкой, облизала пальцы и долго сидела, чувствуя во рту приторный вкус, который никак не хотел исчезать. Воды оставалось на дне бутылки — может, глоток, может, два.

Шаги за дверцей всё ходили. Иногда они исчезали, и тогда наступала тишина. Самая страшная тишина на свете. В ней я слышала, как бьётся моё сердце, и боялась, что оно бьётся слишком громко.

Линда лежала у меня на коленях. В темноте я водила пальцем по её лицу — пуговица-глаз, пуговица-глаз, нитка-рот.

— Мама не придёт, — сказала я вслух. Голос прозвучал хрипло, незнакомо.

Я знала это. Просто вдруг поняла, как понимают, что вода кончилась или что больше никогда не увидишь свет. Никакого щелчка, никакого озарения. Просто внутри стало пусто.

— И папа не придёт, — добавила я.

Линда молчала. Но я чувствовала, что она меня слушает. По-настоящему.

— Мы остались одни, — прошептала я.

И в этот момент я услышала шаги.

Другие.

Не тяжёлые, не медленные. Быстрые. Лёгкие. Человеческие.

Кто-то бежал по коридору.