Я пересоберу ваш мир - Натали Карамель

Глава 2. Тот, кто дышит

Глава 2. Тот, кто дышит

Шаги приближались.

Я сидела в темноте, прижимая Линду к груди, и считала удары сердца. Сто один. Сто два. Сто три.

Шаги бежали по коридору. Не так, как те — тяжёлые, медленные, нечеловеческие. Эти были быстрыми, лёгкими, сбивчивыми. Человек бежал. Кто-то живой бежал прямо к нашей двери.

Я замерла.

Шаги остановились. Совсем рядом. За дверью комнаты.

Дыхание. Громкое, хриплое, рваное. Человек тяжело дышал, как после долгого бега.

Я прижалась ухом к стенке шкафа. Сквозь металл было плохо слышно, но я различала: кто-то стоял там. Один. Живой.

Сердце колотилось где-то в горле.

Может быть, это мама? Может быть, она вернулась?

Я закусила губу. Мама бы позвала. Мама бы открыла шкаф сразу. А этот человек просто стоял и дышал.

Но это человек. Живой. Не оно.

Я вспомнила мамины слова: «Ты не выйдешь, пока кто-то не откроет дверцу». Она сказала — кто-то откроет. Значит, ждать, пока откроют.

А если никто не откроет? Если мама не придёт, и папа не придёт, и все уйдут, а я останусь здесь навсегда?

В горле встал ком.

Я положила Линду на колени и нащупала в темноте задвижку.

Маленький металлический язычок, который папа приделал, когда мне было 7 лет. «На случай, если механизм заклинит», — сказал он тогда. Я видела, как он его ставил. Я знала, как он работает.

Палец лёг на задвижку.

— Только посмотрю, — прошептала я Линде. — Быстро выгляну и сразу обратно.

Линда молчала. Но я чувствовала, что она меня осуждает.

Красный свет ударил в глаза.

Аварийные лампы мигали в коридоре — раз-два, раз-два, раз-два. Комната плавала в этом пульсирующем багровом мареве. Всё было на месте: кровать, одеяло на полу, опрокинутый стул. Но цвета исчезли. Осталась только красная темнота.

И спина.

Человек стоял у двери, лицом к выходу, и тяжело дышал. Плечи поднимались и опускались. На ней был скафандр — не такой, как у наших инженеров, другой, более лёгкий, облегающий. Я видела короткие тёмные волосы, влажные от пота.

Женщина.

Не мама.

Я должна была закрыться. Должна была отползти назад, в темноту, и ждать дальше. Но я не могла оторвать взгляд от её спины.

Она стояла и дышала. Живая. Настоящая. Первый живой человек за три дня, которого я видела.

Я не знаю, что заставило меня двинуться. Может быть, надежда. Может быть, просто отчаяние трёх дней в темноте. Но я тихо, очень тихо, отодвинула дверцу шире и выползла наружу.

Мои ноги не слушались. Они затекли, онемели, и когда я попыталась встать — чуть не упала. Я опёрлась рукой о шкаф и замерла, боясь, что стук услышат.

Женщина не оборачивалась.

Я поползла.

Вдоль стены, стараясь держаться в тени, я двигалась к нише, которую мы с папой сделали в прошлом году. Просто сдвинутые ящики за кроватью — там я иногда пряталась, когда играла. Оттуда было видно всю комнату.

Я забилась в угол, поджала ноги и выглянула из-за ящика.

Женщина стояла ко мне спиной. Она тяжело дышала, и я слышала, как хрипит воздух в её лёгких.

Она повернулась.

Я замерла.

Она увидела меня сразу. Её глаза — тёмные, дикие, обведённые красным — нашли моё лицо в щели между ящиками. И в них мелькнуло что-то странное.

Секунда. Две.

Мы смотрели друг на друга.

А потом она сделала шаг ко мне.

Я не отшатнулась. Не закричала. Я просто сидела и смотрела, как она приближается. Во мне не было страха. Было только одно: «Она живая. Она видит меня. Может быть, она знает, где моя мама».

Она присела на корточки перед ящиками. Её лицо оказалось совсем близко. Потное, уставшее. Но глаза — в них не было жалости. Не было нежности. Только сталь и странное, пугающее спокойствие.

Она протянула руку.

Я посмотрела на эту руку. Сильные пальцы, обычные ногти. Рука человека, который только что бежал. Который выжил.

И я вложила в неё свою ладонь.

Потому что мама не придёт. Я знала это теперь точно. И если эта женщина здесь, если она живая — значит, мне нужно идти с ней. Больше идти не с кем.

— Держись крепко, — хрипло сказала она.

Женщина подхватила меня на руки и прижав к себе, рванула к двери.

Она пахла. Не так, как мама — машинным маслом и домом. Она пахла дымом, металлом и чем-то острым, что я не умела назвать. Опасным. Но вкусным. Странно, но мне этот запах понравился. Он пах жизнью.

Она рванула к двери, и я обхватила её за шею, вцепившись в ткань скафандра.

Мы выбежали в коридор.

Красный свет мигал здесь тоже. Раз-два, раз-два, раз-два. Но людей не было. Совсем. Только пустота и этот пульсирующий багровый мрак.

Я не понимала тогда, куда они делись. Просто думала: почему здесь так пусто?

Женщина молча бежала.

Я слышала, как под её ногами что-то хлюпает. Слышала, как гудит где-то далеко тот самый низкий звук, от которого закладывает уши. Слышала, как она дышит — часто, рвано, с хрипами.

И вдруг с её пояса раздался голос. Механический, безжизненный:

— …пятьдесят девять… пятьдесят восемь… пятьдесят семь…

Я вздрогнула. Женщина прижала меня крепче, но ничего не сказала. Просто бежала дальше.

Я умела считать. Мама учила меня в прошлом году. Я считала до ста, потом до двухсот, потом сбивалась и начинала заново.

И я начала считать вместе с голосом.

Пятьдесят шесть. Пятьдесят пять. Пятьдесят четыре.

Мы бежали. Женщина спотыкалась, но не падала. Один раз она дёрнулась, будто ударилась обо что-то, но не остановилась. Только прижала меня крепче.

Сорок восемь. Сорок семь. Сорок шесть.

Что-то грохнуло сзади. Очень близко. Женщина рванула в какой-то проход. Стало темно, потом снова красный свет.

Тридцать два. Тридцать один. Тридцать.

Я открыла глаза.

Мы были в стыковочном отсеке. Я узнала его — нас водили сюда на экскурсии. Огромные гермодвери, шлюзы, а в центре — пристыкованный корабль. Маленький, не такой, как те, что возили грузы. Похожий на челнок.

Я болталась у неё на руках, как кукла.

Двадцать один. Двадцать. Девятнадцать.

Мы влетели внутрь.

И мир сжался до размеров металлической коробки, пахнущей страхом и потом.

Красный свет кончился. Здесь горели обычные лампы — белые, ровные, почти как дома. От этого почему-то стало легче дышать.

Вокруг были люди. Они тяжело дышали, кто-то плакал, кто-то пристёгивался к креслам.