Королева меняет цвет - Татьяна Миненкова

Шестаков смотрит пронзительно, пытаясь понять причину моих слов, я смело встречаю его взгляд, давая понять, что честна с ним.

— Странная ты, Ниса, — хрипловато выговаривает он, наконец. Склоняется ниже, так, что его губы совсем рядом с моими. — Девчонки ведь только и мечтают о любви и романтике, а ты…

Три четверти моих одноклассниц дорого отдали бы за то, чтобы вот так ощущать пахнущее табаком дыхание Шестакова на своих губах. Я не отодвигаюсь, но упираюсь ладонью ему в грудь, не позволяя приблизиться.

— А я неправильная, ты же знаешь. Поэтому давай не станем всё портить и будем друзьями, как и прежде?

Потому что нет никакой любви. Это маркетинг, выдумка, чтобы книжки писать и фильмы снимать. Чтобы дураки, веря в неё, женились и заводили детей, а потом разводились разочаровавшись.

Шестаков — ожившая мечта не только половины старшеклассниц нашей школы, но и всех девочек с секции карате. Синеглазый блондин, спортсмен, с амбициями и обаятельной улыбкой. Если бы любовь существовала, я точно влюбилась бы именно в него. Но я ощущаю лишь привязанность, а ещё — раздражение, за то, что Тим чуть было не ляпнул то, что навсегда перечеркнуло бы нашу дружбу.

— Как скажешь, Романова, — нехотя выговаривает он, наконец и отстраняется. — До завтра.

После этого Тим резко разворачивается и с силой наступает на многострадальную банку. Жестянка с оглушительным треском сжимается и, получив новый удар носком кроссовка, улетает так далеко, что я уже не сумею отследить точку её приземления. Кажется, на уроках физики мы проходили, как можно рассчитать что-то подобное, но я терпеть не могу физику. Да и вообще уроки не люблю.

За грохотом не слышно тяжёлого выдоха, и я только теперь осознаю, что всё это время почти не дышала. Чего там дышать, я чуть жвачку свою не проглотила. Глядя вслед быстро удаляющемуся силуэту, размышляю о том, чего испугалась больше: перспективы потерять друга или неслучившегося поцелуя, который наверняка стал бы точкой невозврата в наших отношениях. Но тихий голосок интуиции подсказывает, что точка невозврата всё равно пройдена и так, как было прежде, уже не будет.

С этими невесёлыми мыслями направляюсь к дому. Доставать наушники нет никакого смысла: зайти в подъезд, подняться на второй этаж, открыть дверь и войти — займёт меньше одной песни. Но отчего-то я плетусь слишком медленно. Словно подсознание предупреждает, что ничего хорошего меня там не ждёт. Чувствовать неприятности заранее — моя суперспособность, поэтому я внутренне подбираюсь, готовясь к неприятностям. И действительно:

— Ничего не хочешь мне рассказать, Аниса Александровна? — интересуется мама таким угрожающим тоном, что сразу становится ясно: что бы я ни рассказала, катастрофы не избежать.

Обращение по имени-отчеству тоже подразумевает назревающий скандал. В последний раз она так называла меня, когда узнала о разбитом футбольным мячом стекле учительской, в предпоследний — об огромном синяке под глазом у Сёмина (нечего было обзывать меня овцой), в пред-пред-последний — о белом уличном коте, которого я тайно притащила домой и отказалась утаскивать обратно.

Сейчас Арт как раз высовывает любопытный розовый нос, одно ухо и половину длинных белых усов из кухни, но в ссору предпочитает не вмешиваться, оставаясь молчаливым зрителем разворачивающегося в прихожей действа.

— Ты же и так, наверное, знаешь, раз спрашиваешь? — осторожно интересуюсь я, на ходу стаскивая кроссовки.

Стараясь не встречаться с её разъярённым взглядом, достаю из спортивного рюкзака пустую бутылку для воды и смятую форму. Рассчитываю скрыться в ванной под предлогом бросить вещи в стирку и принять душ, но родительница воинственно скрещивает на груди руки и загораживает проход:

— Почему именно она? — с шипением отвечает мама вопросом на вопрос, и мои надежды на то, что её злость вызвана не сегодняшним происшествием в школе, а чем-нибудь другим, рассыпаются в прах. — Почему ты, Ниса, не могла выбрать кого-нибудь другого для своих нападок?

Вскидываюсь и отвечаю почти так же яростно:

— Другого? Ты говоришь так, как будто я имела возможность выбирать. Как будто то, что произошло сегодня — моя прихоть. Да Полуянова умышленно меня провоцирует, мам!

— Да что ты говоришь! А ты совершенно не умеешь себя контролировать, и никакие тренировки в этом не помогают! Ты вообще понимаешь, что значит для меня разговаривать с её матерью?

Я виновато опускаю взгляд. Стоит, пожалуй, объяснить, почему каждая из нас так акцентирует некоторые фразы. Три года назад мой отец не просто ушёл из семьи. Он ушёл к матери Ксеньки Полуяновой из «А» класса.

Нельзя сказать, что мы с ней до этого слишком ладили — между ашками и вэшками всегда велась холодная война. Но теперь Полуянова не упускает возможности меня поддеть, а я терпеть не могу оставлять выпады в свой адрес безнаказанными.

— Представь себе, Ниса, — продолжает мама тихо и грозно. — Чего мне стоило извиниться перед ней за то, что моя дочь влепила в волосы её дочери огромную розовую жвачку!

Хочется сквозь землю провалиться. Ну не думала я вчера о маме, совершенно не думала. В момент, когда Ксенька на всю столовую хвасталась тем, что дядя Саша пообещал ей новый айфон за отлично оконченную четверть, моё сознание сузилось до нас двоих: меня и Полуяновой. Я даже не сразу поняла, от чего меня больше коробит — от айфона или от фамильярности чужой дочери в отношении того, кого даже мне иногда хочется ненароком назвать по имени-отчеству. У меня было лишь одно желание — заткнуть Ксеньке рот. И я заткнула. А теперь, осознавая собственную ошибку, бормочу виновато:

— Извини, мам. Больше не повторится.

Мама сощуривает глаза и кивает:

— Не повторится.

Это звучит из её уст так уверенно и зловеще, что мне хочется поёжиться. Лучше бы она повысила голос, честное слово. Ни разу до этого она так не говорила, хотя я влипаю в неприятности с завидным постоянством. А на мой вопросительный взгляд мама отвечает:

— То, что ты почти три года была предоставлена само́й себе, Ниса, было моей ошибкой. Я погрузилась в собственные проблемы и упустила твоё воспитание. Казалось, что моя дочь достаточно взрослая, но ты раз за разом убеждаешь меня в обратном.

Это звучит как прелюдия к чему-то по-настоящему ужасному. Вдоль позвоночника пробегают ледяные мурашки. Но я уверена, что бы мама ни придумала, я переживу, подстроюсь, и всё будет как прежде.

— Просто кому-то требуется