Виват Елисавет! - Анна Христолюбова

На лице Прохора заходили желваки. Матвей быстро опустил глаза. Он тоже вспомнил то дело. Дело было странное. Анонимный донос на дворянина Фёдора Ладыженского и его сына Алексея подбросили прямо на крыльцо Тайной канцелярии. Но вопреки правилам, подмётное письмо не сожгли, а поручили расследовать самым тщательным образом. Старший Ладыженский был арестован и вскоре умер, а сына его найти так и не смогли. Пресловутый же портрет — «парсуна», которую не без удовольствия помянул Кононов, едва не стоил Прохору должности. Ибо тот умудрился по пьяному делу эту наиважнейшую улику потерять.

С тех пор Кононов при всяком удобном случае Прохору парсуну ту поминал.

— Да как же его опознать, коли от лица ничего не осталось? — рыкнул Прохор. — И с чего вообще взяли, что это он? Бумаги при нём сыскались?

— Игнатий опознал, — проинформировал Кононов.

Игнатий был кононовским дальним родственником, и Михайла Фёдорович его опекал.

— Как твой Игнатий узнать его смог? — Прохор обернулся, и Матвей заметил тяжёлый взгляд, которым его начальник одарил копииста Чихачова.

Тот выдвинулся вперёд.

— Я Ладыженского знал хорошо, — тихо сказал он. — Учились мы вместе…

— И что с того?

— Пятно у него было родимое. По нему и признал.

— Где то пятно? — Прохор склонился над трупом.

Игнатий замялся, и Прохор зыркнул на него с подозрением.

— На заднице. С левой стороны. В форме масти бубен… Его ещё недоросли наши бубновым валетом дразнили.

Прохор перевернул мертвеца лицом вниз. Со спины одежда почти отсутствовала.

— Ну-ка посвети ближе! — приказал Прохор одному из солдат.

Тот выдернул из сугроба факел и занёс над телом. Матвей увидел на ягодице покойника большое синюшно-бордовое пятно в форме ромба. Прохор поднялся.

— А племянник твой, никак, содомским грехом баловал? — Он, прищурясь, взглянул на Кононова. — Откуда один мужик может знать, что там у другого на заднице?

Стоявшие рядом копиисты захихикали, а зеленоватый Игнатий чуть порозовел.

— Мы же жили в одной каморе, Прохор Петрович, и в баню вместе ходили…

— Кто ещё его признать может?

Матвей понимал, что начальник кочевряжится из упрямства. Из одной лишь неприязни к Кононову.

Самому Матвею Чихачов, пожалуй, нравился, хотя прочие его недолюбливали. Игнатий был года на три моложе, как и сам Матвей — сирота. Происходил из хорошего дворянского рода, да ещё и образование получил прекрасное. Матвея мучило любопытство — в чём тот проштрафился, что после учёбы в Рыцарской академии, зная математику, историю, астрономию и четыре языка, очутился на службе в Тайной? Если бы не Прохор, вряд ли бы одобривший дружбу подчинённого с вражьей креатурой, он, пожалуй, завёл бы с мальчишкой приятельские отношения. Но раздражать попусту непосредственное начальство не хотелось.

— Помнится, у Ладыженских этих слуга был старый, — продолжал Прохор. — Ну-ка, Матюха, давай, сгоняй на Большую Луговую да привези его сюда. Этот-то уж точно должен знать, где какая отметина у хозяина была, коли он его сызмальства нянчил.

* * *

Старику-слуге оказалось за семьдесят. Он долго не мог взять в толк, чего хочет от него поздний посетитель, а когда уразумел, побледнел так, что Матвей забеспокоился, как бы старик не помер.

Всю дорогу тот неслышно шептал, чуть шевеля посеревшими губами, и крестился.

В крепость въехали глубокой ночью. Ворота были уж заперты, и Матвею пришлось некоторое время препираться с караульными, однако услышав фамилию Кононова, те ворота отворили. Факелы возле крыльца комендантского дома прогорели, телега стояла на прежнем месте, только лошадь выпрягли и увели в конюшню. Возле повозки, спрятав нос в толстый тулуп из пахучей, негнущейся, словно жесть, овчины, дремал, привалясь к облучку, часовой — один из солдат-преображенцев. Тело прикрыли рогожей.

Прохора Матвей нашёл в присутствии. Тот, подложив под голову епанчу, спал на лавке, где давеча сидел незадачливый извозчик. Кононов и Чихачов расположились в другом углу. Михайло Фёдорович дремал, откинувшись на спинку стула, а Игнатий смотрел в заоконную мглу. Лицо его словно приморозило.

Когда все трое вслед за Матвеем вышли к телеге, где трясся не то от холода, не то от страха старик, Прохор велел преображенцу зажечь факел и сдёрнул с мертвеца рогожу.

— Ну-ка посмотри, знаешь его? — велел он слуге.

Тот опасливо приблизился и долго вглядывался в обезображенное лицо, щурясь и крестясь.

— Не могу сказать, ваше благородие, — выдохнул, наконец, старик, как показалось Матвею, с облегчением.

— Значит, это не твой молодой хозяин?

— Не могу сказать, ваше благородие, — повторил слуга и вздохнул протяжно и грустно, словно больная лошадь.

— Посмотри внимательно. Рост, цвет волос — что-нибудь похоже?

Старик покосился на труп и затряс головой.

— Да разве ж поймёшь, ваше благородие… Волосы у моего Олеши вроде той же масти… Да мало ли этаких волос… А рост… нет, не пойму, барин…

— Может, какие знаки особые были у него? Шрамы, бородавки, родимые пятна? — вступил в разговор Кононов.

— Было пятно родимое, — слуга закивал, — пониже спины.

— На что похоже?

Старик испуганно хлопал глазами — в карты он не играл, геометрию не изучал, и объяснить, на что похоже пятно, ему было трудно.

Поняв, что вразумительного объяснения не дождётся, Прохор перевернул мертвеца вверх спиной.

— Оно?

Старик склонился над трупом и вдруг упал на колени, обхватил руками твёрдое, будто деревянное тело, и завыл глухо и страшно, словно смертельно раненый зверь.

Глава 1. Юпитер или бык

Зима дарила своей благосклонностью. По неглубокой свежей пороше Владимир с Данилой домчали до Ревеля довольно быстро. Преследователь настойчиво ехал за ними, и на постоялых дворах Владимир устраивал целые представления, стараясь создать у соглядатая впечатление, что пассажиров в карете двое. Чтобы двигаться без остановок, пришлось нанять в подмогу Даниле возницу в одной из деревень. После Везенберга малоснежный декабрь превратился в слякотный ноябрь. Лес вдоль дороги смотрелся ещё более унылым — голые чёрные ветки на фоне серого неба.

В Ревель въехали на третий день после Рождества. Владимир выбрал лучший постоялый двор и остановился на две недели. Через трое суток преследователь исчез — то ли понял, что его провели, то ли отправился искать Алексея по другим заезжим домам. Во всяком случае Владимиру на глаза он больше не попадался.

Бесснежная балтийская зима удивляла, до того непривычной даже на фоне Петербурга была эта слякотная промозглая серость — серое небо, серые камни мостовых, серые стены старинных готических соборов, серое, взъерошенное бурунами море.

Возвращались через Псков и Великий Новгород. В Новгороде задержались на десять дней — в окрестностях гуляла шайка ватажников, и пришлось ждать попутного каравана. Здесь зима явилась во всей красе — не унылой