Секретарь для монстра. Аллергия на любовь - Анна Варшевская

- Я… - начинаю неуверенно, но договорить мне не дают.

- За мной.

Мужчина разворачивается, но, вопреки своим словам, держится только на полшага впереди меня, практически рядом.

Я успеваю заметить направленный на меня взгляд, на автомате оборачиваюсь и вижу Наташу, которая явно только что вышла с работы и смотрит на нас с Резановым с диким любопытством в глазах. Мысленно застонав, понимаю, что сплетен мне не миновать.

Мой босс тем временем доходит до угла здания, где начинается парковка, и проходит к одному из автомобилей.

- В машину, - командует мне, открыв дверь.

Спорить я не решаюсь, просто осторожно сажусь на краешек сиденья, стараясь занимать как можно меньше места. Резанов обходит автомобиль, садится с другой стороны. Водитель, которого я не видела и не вижу из-за поднятого темного стекла между пассажирским и водительским сиденьем, трогается с места - и только тогда Марк Давидович поворачивается ко мне.

- А теперь с самого начала и по порядку. Кто был этот мужчина, почему он вас так пугает, и что он здесь делал?

- Это мой отчим, - выговариваю устало. - Я думала, ваша служба безопасности дала эту информацию обо мне.

- В предоставленных данных были только сведения о персональных данных ваших матери и отца…

- Отчима, - перебиваю резко. - Отца у меня нет и никогда не было. Муж матери стал… моим отчимом по закону, есть бумага об удочерении.

Невидящим взглядом смотрю на проплывающие мимо здания, пытаясь решить, как объяснить, но Резанов не дает мне времени на раздумья, спросив напрямик:

- Вы в детстве или юности подвергались насилию с его стороны, поэтому так его боитесь?

У меня перехватывает дыхание от того, с какой простотой и одновременно жестокой точностью задан вопрос.

- Физического насилия… не было, - выдавливаю с усилием, стараясь не вспоминать, каким образом я этого избежала. - Только моральное.

- Вы совершеннолетняя, - после паузы говорит негромко Марк Давидович. - Он ничего не может вам сделать.

- Он уже сделал все, что мог, - измученно смеюсь, качая головой. - После гибели мамы на меня повесили часть ее долга, о котором я не знала - кредита, который она брала для своего мужа. У меня отобрали жилье, принадлежавшее маме - дом, где я прожила всю свою жизнь - целиком перешедший ее мужу, потому что так было указано в завещании, о существовании которого я тоже не знала. Если бы не помощь… друга, я бы даже не доучилась в университете, потому что мне не давали этого делать, в буквальном смысле запирая… неважно, - закусываю губу.

Я перешла границу. Это его не касается.

- Вы не ответили на третий вопрос, - помолчав, говорит Резанов. - Что он здесь делал?

- Я не знаю, - отвечаю устало. - Меня предупредили, что он вернулся, но…

- Кто предупредил?

- Друг и родственник, - говорю обтекаемо.

Чувствую на себе взгляд мужчины, но не спешу смотреть ему в лицо.

Мне почему-то стыдно. Стыдно за то, что он стал свидетелем моего страха, стыдно за то, что у меня такое прошлое и такая «семья». Точнее… я понимаю природу этого стыда, это часть психологии жертвы, навязанные чувства, благодаря которым тобой становится проще манипулировать - мне в каком-то смысле повезло, что в университете у меня был очень сильный курс и отличный преподаватель по психологии. Ну, и еще у меня были мозги. Мои собственные. Но одно дело - понимать, а другое - справляться.

- Вы сказали, что ваша мать погибла, - слышу очередной вопрос. - Это было несчастным случаем?

У меня в который раз проскальзывает слабое удивление, я это уже давно заметила, но пока никак не могу привыкнуть - как он умудряется спрашивать в лоб, вычленяя самые важные подробности?

Даже если все в компании правы, называя Резанова монстром… с аналитикой и мозгами у него все более чем в порядке. Может, кстати, его поэтому и боятся? Такой человек может вызывать только восхищение и уважение - но одновременно и страх тоже, потому что ты на подсознательном уровне понимаешь, что он значительно, несоизмеримо выше тебя, и это пугает, как пугает нас любая неизвестность?

- Это было признано несчастным случаем, - вздохнув, отпускаю себя, позволяя себе ответить на вопрос честно.

Почему-то я абсолютно точно уверена - он не будет высмеивать мои предположения. Не будет смотреть снисходительно - о, сколько я видела этих снисходительных взглядов от всех, начиная с Леонида и заканчивая полицейскими, занимавшимися этим делом.

- А вы считаете по-другому?

Я наконец заставляю себя поднять голову, встретить его взгляд. И вижу то, что так хотела, но не надеялась увидеть.

Спокойную готовность выслушать. Не презрение, не досаду, что его отвлекают от дел, не жалость свысока. И от этого чувствую к нему такую признательность, что на глаза невольно наворачиваются слезы.

Что-то в выражении его лица меняется, мужчина лезет во внутренний карман. И я, не удержавшись, смеюсь, глядя на очередной протянутый мне платок. У него их что, бесконечный запас?!

- У меня уже два, Марк Давидович, - выговариваю сквозь смех. - Все в порядке. Простите, что я тут так… Это нервы.

- Я уже говорил, что вам совершенно точно нужно что-то делать с вашими нервами, - это даже немного напоминает ворчание. - А вы не слушаете прямые указания руководителя.

- Я буду слушать, честное слово, - искренне улыбаюсь его словам, а Резанов, спрятав платок, резко отворачивается к окну, словно заметил там что-то.

Я даже сама смотрю в ту сторону, но ничего не замечаю, поэтому почти сразу снова погружаюсь в свои мысли.

- Все указывало на то, что это было несчастный случай, - говорю негромко и задумчиво. - Не было никаких доказательств обратного. Просто женщине, у которой в анамнезе были проблемы с сердцем, стало плохо за рулем. Просто авария. Вот только… маме последний год, наоборот, было лучше. Она сменила врача. Ей подобрали хорошую действенную терапию. Она очень внимательно следила за тем, чтобы пить все лекарства вовремя, и никогда не стала бы самовольно отменять их прием, - вздыхаю, рассматривая свои пальцы. - А потом непонятно откуда взявшееся завещание, долги и… все остальное.

- Что «остальное»?

- Отчим не собирался выпускать меня… скажем так,