Покуда растут лимонные деревья - Зульфия Катух

все это, вонь окисленной крови, слабые крики, эхом отдающиеся в моих ушах. Это было за несколько недель до осады Старого Хомса. Тюрьма находится не в Старом Хомсе, и я смогла войти в следственный изолятор с дрожащими конечностями. Рана на затылке была на ранней стадии рубцевания, и Хауф начал досаждать мне по ночам. Лейла не имела ни малейшего представления о том, что я делаю, потому что она была прикована к постели горем, ее глаза были пусты, слезы текли по ее щекам, как две реки.

— Салама Кассаб, — сказал военный, с тяжестью откинувшись на спинку стула и просматривая список, залитый кофе. Я надеюсь, что это был кофе.

— Да, — схватилась за края старого кожаного дивана, откуда вылезала набивка, вся сморщенная и заплесневелая.

Он хмыкнул, глядя на список через свои серебряные солнцезащитные очки. Я не могла видеть его глаз, и это нервировало меня.

— Твой отец и брат замутили большую беду, — сказал он плавно, но я почувствовала опасность, таящуюся в его тоне.

— Пожалуйста, — прошептала я, сердце колотилось. — Пожалуйста, они — все, что у меня есть. Моя мать… мой отец страдает гипертонией. Ему нужны лекарства, а мой брат… — оборвала себя. Я не могла рассказать им о Лейле. Они использовали бы ее, чтобы наказать его.

— Знаешь, сколько раз я слышу одну и ту же слезливую историю? — сказал он раздраженным голосом. — Пожалуйста, выпустите мою мать, она не знала, что делает. Пожалуйста, выпустите моего сына, он единственный, кто у меня есть в этом мире. Пожалуйста, выпустите мою дочь, она не понимала, насколько это великое преступление. Пожалуйста, выпустите моего мужа, он старый и немощный, — он хлопнул списком по столу, и я вздрогнула. — Нет. Нет, я их не выпущу. Они нарушили закон. Они нарушили мир этими понятиями.

До моих ушей донесся болезненный крик. Зажмурилась, прежде чем открыть глаза и посмотреть на человека, который держал в своих руках судьбу моих близких. Я ненавидела его.

— Я никогда не была на протесте и никогда не буду. Клянусь. Так что, пожалуйста, ради меня, выпустите их. Они больше ничего подобного не сделают. Обещаю, — в моем голосе зазвучали умоляющие нотки, и я начала ненавидеть и себя. Унижаться перед нашими убийцами и мучителями. Правительство давно обещало последствия, если мы поднимем мятеж. Все, чего мы боялись эти пятьдесят лет, сбывалось.

Мужчина улыбнулся во все желтые зубы, и тяжело поднялся со своего места.

— Девочка, — он встал передо мной, и я впилась ногтями в руки, морщась. Раны только начинали превращаться в шрамы. — Тебе лучше уйти, пока ты не присоединилась к ним.

— Мне жаль, — шепчет Кенан, и его голос пробуждает меня от кошмара, который воспроизводится в моем сознании.

— Не жалей меня, — тяжело сглатываю я. — У тебя все еще есть твои братья и сестры. Если ты остаешься, то не бросай свою жизнь на ветер.

Его плечи сжимаются. И я понимаю, почему он делает то, что делает. Боже, я понимаю. Но не так. Не тогда, когда чувствовала, как кровь Ламы течет между моих пальцев, как родник, и слышала, как он рассказывал мне о ее мужественном сердце. Не тогда, когда знаю, что Юсуф больше не может говорить из-за травмы. Им нужна помощь, которой нет в Хомсе. Им обоим нужно позволить быть детьми.

Но это ясно по мерцающему огню в его глазах и подавленной агонии в его словах: он знает, что его ждет безрадостное будущее, если он не уедет. Он не дурак. Но его сердце переполнено такой любовью к своей стране, что он готов позволить ей утопить его и его близких. Дело в том, что слушать истории о ярости океана — это совсем не то же самое, что оказаться посреди разъяренных волн.

— Что именно ты записываешь, Кенан? — спрашиваю я, и он выглядит удивленным этим вопросом.

— Э-э, протесты, как я уже говорил. Революционные песни.

— А смерти?

Он морщится.

— Когда раздаются выстрелы, я останавливаюсь и бегу.

Размышляю над ним секунду, прежде чем кивнуть и пройти мимо него, бессвязная мысль пробуждается в моем мозгу, но он прочищает горло.

— Моя мама — Хамви, — говорит он тихим голосом.

Я останавливаюсь.

— Она пережила резню в Хаме, — продолжает он, и я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. — Когда военные штурмовали ее город и целый месяц опустошали его, она выжила. Ей было семь лет, и она видела, как ее девятилетнему брату выстрелили в голову. Видела, как его мозг разбрызгивался повсюду. Она голодала со своей семьей. Они ели раз в три дня. Я потерял семью еще до своего рождения, Салама. Несправедливость — это все, что я когда-либо знал, — он замолкает, его грудь вздымается, и когда он смотрит на меня, в его глазах абсолютная решимость. Я почти вздрагиваю от ее интенсивности. — Вот почему я протестую. Почему записываю. Почему должен остаться. Все эти годы до начала революции. Разве ты тоже не потеряла семью из-за диктатуры, Салама?

Он знает ответ. Ни одна сирийская семья не избежала жестокости диктатуры. Мы оба потеряли семью в резне в Хаме еще до нашего рождения, но потеря Кенана укрепила его решимость с самого детства. Она росла вместе с ним. Сформировала его. В отличие от меня. Я игнорировала потерю, пока она не стала моей реальностью.

У меня в горле образуется комок, и мне трудно глотать, не разрыдавшись, поэтому я вместо этого иду к своему дому. Через секунду он следует за мной.

Мы приближаемся, и это заставляет меня волноваться еще больше. Мне нужно прикоснуться к Лейле, чтобы знать, что она жива и здорова. Мне нужно убедиться, что ребенок не решил нарушить наши планы и родиться раньше времени.

Мы молчали всю оставшуюся дорогу, погрузившись в свои заботы и мысли. Когда в поле зрения показался мой дом, я с облегчением выдохнула. В моем районе тихо, и на улице остались только мы с Кенаном. Все выглядит настолько нормально, насколько это возможно, выцветшая синяя входная дверь все еще цела. Я достаю ключи, отчаянно шарю в замке.

Кенан прислоняется к стене.

— Я подожду снаружи.

— Что!? Заходи, пока тебя кто-нибудь не застрелил! — провожаю его внутрь и быстро закрываю дверь.

В доме тихо. Из задернутых окон гостиной не проникает свет. Тени танцуют на стенах коридора, и почему-то внутри дома холоднее, чем снаружи.

— Оставайся здесь, — бормочу я. Он кивает и поворачивается к входной двери на случай, если Лейла внезапно появится без хиджаба.

Я громко кричу:

— Лейла, я дома!

Она не отвечает. Узел