Лилии для Эмилии - Екатерина Мордвинцева

— Эмилия! — она стукнула ладонью по столу. — Ты мне пишешь: «Он приходил в студию, мы гуляли, кажется, я влюбляюсь», — и после этого предлагаешь заказать еду? Я сейчас лопну от любопытства. Колись!

Я сделала глубокий вдох и начала рассказывать. О том, как Алексей пришёл в студию с кофе и тюльпанами. О том, как мы гуляли по набережной, и он рассказывал о Франции, о своих руках, изрезанных ножами, о лимонных пирожных, которые научился печь со сто тридцать седьмого раза. О том, как он растирал мои замёрзшие руки своими шершавыми ладонями. О том, как смотрел на меня, когда я смеялась.

Ленка слушала, не перебивая. Её лицо менялось — от скептического до задумчивого, от задумчивого до обеспокоенного. Когда я закончила, она покачала головой и сказала:

— Эмилия, ты с ума сошла.

— Я знаю, — ответила я.

— Ты с ума сошла, — повторила она, словно проверяла, дошло ли до меня. — Этот человек сделал твою школьную жизнь невыносимой. Семь лет, Эмилия! Семь лет он издевался над тобой. А теперь приходит с цветами, рассказывает сказки про Францию и про то, как он изменился, — и ты веришь?

— Он не рассказывал сказки, — возразила я. — Он рассказывал правду. Я проверяла. Ресторан «Весенняя терраса» действительно его. Я нашла интервью с ним в профессиональном журнале, там есть его фото. И во Франции он стажировался, это тоже можно проверить.

— Я не про Францию, — Ленка наклонилась ближе. — Я про то, зачем он всё это затеял. Ты подумала, что ему от тебя нужно?

— Он говорит, что хочет извиниться. Что всё это время был влюблён.

— И ты веришь? — в голосе Ленки звучало отчаяние. — Эмилия, это классическая схема. Мужчина унижает женщину, а потом говорит, что это была любовь. Это не любовь. Это манипуляция.

— А что, если нет? — я чувствовала, как во мне закипает раздражение. — Что, если он действительно изменился? Ты же не видела его, Лена. Ты не слышала, как он говорит. В нём нет ничего от того мальчишки. Он другой.

— Люди не меняются так кардинально, — отрезала Ленка. — Они могут научиться скрывать свои недостатки, могут стать более взрослыми, но суть… суть остаётся.

— А что, если суть была не в том, что я думала? — возразила я. — Что, если я все эти годы носила в себе образ врага, а на самом деле он был просто глупым мальчишкой, который не умел иначе?

Ленка смотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом вздохнула, откинулась на спинку стула и сказала:

— Ты уже всё решила. Я вижу. Ты пришла не за советом, а за тем, чтобы я поддержала твой выбор.

Я промолчала, потому что она была права.

— Ладно, — Ленка взяла меню и открыла его, делая вид, что изучает десерты. — Делай что хочешь. Но если он снова сделает тебе больно — я его урою. Неважно, сколько у него мишленовских звёзд.

Я улыбнулась, чувствуя, как напряжение отпускает.

— Спасибо.

— За что? — она пожала плечами. — Я же твоя подруга. Если ты решила рискнуть — я буду рядом. Даже если считаю, что это ошибка.

Мы заказали ужин, и разговор перешёл на другие темы — на её новую работу, на мои проекты, на общих знакомых. Но я чувствовала, что Ленка не до конца сказала то, что хотела. Она берегла меня, как всегда, но её скептицизм остался со мной, занозой, которая ныла в глубине сознания.

Домой я вернулась около десяти. Квартира встретила меня тишиной и запахом лилий — они всё ещё стояли на столе, хотя уже заметно увяли. Я посмотрела на них и вдруг подумала: а что, если Ленка права? Что, если я позволяю себя обмануть? Что, если этот красивый жест, эти цветы, этот ресторан — всего лишь способ усыпить мою бдительность?

Я села на диван, поджав под себя ноги, и уставилась в одну точку. В голове крутились обрывки школьных воспоминаний, которые я так долго прятала. И сейчас, под давлением Ленкиных слов, они начали выходить наружу.

Я встала, подошла к шкафу в спальне, где на верхней полке хранилась коробка со школьными вещами. Я не открывала её семь лет — с того самого выпускного, когда бросила туда форму, дневник, несколько тетрадей и забыла. Или сделала вид, что забыла.

Коробка была пыльной. Я сняла её, поставила на кровать и долго сидела рядом, не решаясь открыть. Что я там найду? Те воспоминания, которые хотела похоронить? Ту девочку, которой была? Или, может быть, ответ на вопрос, который мучил меня последние дни?

Я открыла крышку.

Сверху лежала школьная форма — белый фартук, который я носила на последний звонок. Я помнила этот день: солнце, запах сирени, слёзы мамы. И его слова: «Ну что, Соболева, отмучилась?». Я отложила фартук в сторону.

Дальше были тетради — аккуратные, с идеальным почерком, каким я гордилась в школе. Я перелистала несколько, но не нашла ничего, что могло бы привлечь внимание. Потом дневник.

Я взяла его в руки. Обложка была потрёпанной, углы замятью — дневник много раз падал, летал по классу, возвращался ко мне в изодранном состоянии. Я открыла его на первой странице и начала листать.

Оценки, замечания, подписи учителей. Всё как обычно. Но потом, на странице за апрель, я заметила что-то, чего раньше не видела. Или видела, но не придала значения. На полях, рядом с тройкой по физике, было написано карандашом: «Соболева, ты когда-нибудь улыбаешься?».

Я замерла. Почерк был не моим. Мужским, угловатым, с наклоном вправо. Я перевернула страницу. Ещё одна запись: «Сегодня она была в синем платье. Это её цвет». Дальше: «Я идиот. Она снова плакала из-за меня».

Я смотрела на эти строчки, и дыхание перехватывало. Это был его почерк. Я узнала бы его из тысячи — те же буквы, что и на карточках с приглашениями. Но здесь они были не каллиграфическими, а мальчишескими, угловатыми, неуверенными. Он писал это в моём дневнике. Когда? Зачем? Я не помнила, чтобы видела эти записи раньше. Наверное, они были слишком мелкими, написанными карандашом, и я просто не замечала.

Я начала листать дальше, и с каждой страницей находила всё больше. «Она рисует. Я бы хотел научиться рисовать, чтобы нарисовать её». «Сегодня она говорила о лимонных пирожных. Надо научиться их печь». «Я сделал ей больно. Опять. Почему я не могу быть нормальным?».

Я отложила дневник, чувствуя, как дрожат руки. В груди теснилось что-то огромное, что не укладывалось в привычные рамки. Я всю жизнь считала его своим врагом. А он писал в