Лилии для Эмилии - Екатерина Мордвинцева

Я полезла в коробку дальше. Там были старые фотографии — школьные, с уроков, с праздников, с выпускного. Я достала их, разложила на кровати и начала рассматривать.

Вот я в пятом классе, с двумя косичками и в очках, стою у доски и что-то рассказываю. А на заднем плане — он. Смотрит не на доску, а на меня. Взгляд тяжёлый, пристальный, но не злой. Я раньше не замечала этого взгляда. Или замечала, но истолковывала по-своему.

Вот фото с новогоднего утренника. Я в костюме снежинки, стою в окружении одноклассниц. А он — в стороне, в дурацком колпаке, но смотрит снова на меня. Не на девчонок, которые были красивее и популярнее, а на меня.

Вот девятый класс, поход в музей. Я сижу на скамейке с альбомом, делаю наброски. А он стоит за моей спиной и смотрит через плечо. На фото видно, как он тянется, чтобы увидеть, что я рисую. И на его лице — не насмешка, а любопытство. Живое, искреннее любопытство.

Я перебирала фотографии, и с каждой новой передо мной открывалась другая картина. Не враг, который ищет способ сделать больно. А мальчишка, который не знает, как приблизиться. Который тянется, но вместо слов у него только грубость. Который пишет признания на полях моего дневника, потому что боится сказать вслух.

Вот одиннадцатый класс, последний звонок. Я стою у окна в белом фартуке, с букетом. На лице — усталая улыбка человека, который рад, что всё закончилось. А он — в нескольких шагах, смотрит на меня, и на его лице такое выражение… Я раньше не видела этого на фото, потому что никогда не рассматривала его. Смесь отчаяния, надежды и какой-то бесконечной тоски. Как будто он знает, что сейчас всё кончится, и он не успел, не сказал, не сделал.

Я отложила фотографии, чувствуя, как к горлу подступает ком. Все эти годы я носила в себе образ врага. А он, возможно, был просто глупым мальчишкой, который не умел иначе. Который тайком писал в моём дневнике, учился печь пирожные, запоминал мои любимые цветы. И ждал. Семь лет.

Я взяла телефон. На экране высветилось его имя — Алексей. Мы обменялись номерами после того вечера в ресторане, но я так и не написала ему первой. Всегда он. Всегда.

Я открыла диалог, посмотрела на его последнее сообщение: «Спасибо за сегодня. Я давно так не улыбался». Я не ответила тогда — была растеряна, не знала, что сказать. А теперь…

Я начала писать: «Я пересматривала школьные фото. Нашла кое-что интересное». Потом стёрла. Это было слишком откровенно. Слишком.

Я написала: «Сегодня говорила с подругой о тебе. Она считает, что я сошла с ума». Отправила.

Ответ пришёл через минуту: «Твоя подруга умная женщина. Ты и правда сошла с ума, если даёшь мне шанс».

Я улыбнулась, глядя в экран.

«Может быть. Но я пересматривала школьные фотографии. И нашла кое-что, чего раньше не замечала».

«Что именно?»

«Ты. Ты всегда смотрел на меня. Не так, как я думала. По-другому».

Долгое молчание. Я смотрела на экран, набирая и стирая новые сообщения. Наконец он ответил:

«Я всегда на тебя смотрел. Всегда. Просто ты не хотела этого видеть».

Я сидела на кровати, окружённая школьными фотографиями, с дневником на коленях, и чувствовала, как внутри меня что-то меняется. Не лёд таял — нет. Что-то более сложное, более глубокое. Понимание. Принятие. Или, может быть, прощение.

Я посмотрела на фотографию с выпускного. На его лицо, на котором застыло то самое выражение — отчаяние, надежда, тоска. Я тогда не заметила. Я была слишком занята своей обидой, своей болью, своим желанием забыть. А он стоял в нескольких шагах и смотрел на меня, зная, что сейчас всё кончится.

Я взяла телефон и написала:

«Я помню твою фразу на выпускном. «Ну что, Соболева, отмучилась?». Я тогда подумала, что ты издеваешься. А теперь… теперь я думаю, что ты просто не знал, как сказать что-то другое».

Ответ пришёл не сразу. Я уже начала думать, что он не ответит, когда телефон завибрировал.

«Я хотел сказать, что ты самая красивая. Что я был дураком. Что мне жаль. Но я не умел. Я никогда не умел говорить правильные слова. Только теперь учусь».

Я смотрела на экран, и слёзы сами собой потекли по щекам. Не от боли — от облегчения. Семь лет я носила в себе эту обиду, этот образ врага. А он всё это время был просто мальчишкой, который не умел любить правильно. Который учился. Который ждал.

«Научись, — написала я. — У тебя есть время».

«Спасибо, Эмилия. За этот шанс».

Я отложила телефон, посмотрела на разложенные вокруг фотографии. На меня, на него, на нас в разные годы. Я видела теперь то, чего не замечала раньше. Его взгляд, который всегда был направлен на меня. Его руки, которые всегда тянулись, но так и не дотянулись. Его лицо, на котором застыло выражение человека, который боится, что опоздал.

Я собрала фотографии, аккуратно сложила их обратно в коробку. Вместе с дневником, который теперь имел для меня совсем другое значение. Не как свидетельство унижений, а как доказательство того, что я всё это время была не права. Что враг был выдуман. Что за фасадом задиры скрывался просто мальчишка, который не знал, как сказать: «Ты мне нравишься».

Я закрыла коробку, убрала её на место. Потом подошла к окну, открыла форточку. Весенний воздух ворвался в комнату, пахнущий влажной землёй и чем-то ещё — может быть, надеждой.

Я взяла телефон, открыла наш диалог с Ленкой и написала: «Я пересмотрела школьные фото. Ты была права — я сошла с ума. Но, кажется, это безумие имеет смысл».

Ленка ответила почти сразу: «Ты нашла что-то?»

«Я нашла его записи в моём дневнике. На полях. Он писал туда. О том, что я ему нравлюсь. О том, что он идиот. О том, что хочет научиться печь пирожные».

«Охренеть. И ты не знала?»

«Не знала. Я никогда не рассматривала дневник. Слишком больно было вспоминать. А теперь… теперь я вижу всё иначе».

«И что ты будешь делать?»

Я посмотрела на звёздное небо за окном, на огни города, на тюльпаны, которые всё ещё стояли в вазе на столе.

«Я дам ему шанс, — написала я. — Настоящий. Не потому, что он красиво ухаживает. А потому, что я поняла: всё это время я помнила о нём. Сама не осознавая. Я