Тринадцатый. Мой любимый номер - Верона Виера

Сто проц в моей взрослой жизни никогда не будет ковров.

– Мам, чего мы так выпендриваемся, будто Прокофьевы у нас ни разу не были?

Мама улыбается, нарезая колбасу и лупит по руке, когда хочу стащить ломтик.

– Помимо тёти Тани и дяди Серёжи к нам придëт новый сослуживец отца со своей семьëй. Кстати, их дочь учится с тобой в одной школе, – в маме просыпается материнское чувство и она разрешает взять один ломтик сырокопчëной, но я беру три. – Или в классе, – вспоминая, добавляет мама. – Мирошина Женя в твоём классе или в параллельном?

– Чëрт! Морошка? В моём, – чешу задумчиво репу. – А заранее нельзя было сказать? Я бы сильно подготовится.

– Сильно – это как?

– Постелил бы красную ковровую дорожку, осыпал подъезд лепестками роз, сделал бы пластическую операцию.

Мама смеëтся:

– Так… Алексей, ты бы завязывал морочить девочкам головы. Ты что-то опять натворил? – мама всматривается в моë лицо, ожидая покаяния. Я молчу. – Мне Кирюху надо растить, а не нянчиться с внуками.

– Да какие внуки, мам? С таким батей, как у неё, Мирошина помрёт монахиней. Он – монстрический монстр и, кажется, меня ненавидит.

Досада скрипит на зубах. Почему именно с ним отец решил скорешиться?

– Алексей… – вздыхает мама сквозь улыбку. – Пожалуйста, веди себя сегодня подобающе. Без своих шуточек и приколов.

– Поверь, мам, мне точно будет не до этого.

– А вы с Женей дружите? – мамино лицо становится загадочным.

– Пытаемся, – не думая, отвечаю сухо и выхожу из кухни.

О личном лучше говорить с отцом. У него богатый опыт, поэтому он точно понимает, о чем я. А с мамой – женская солидарность и всë такое, и я бесчувственный дурак.

***

Прокофьевы всегда приходят раньше. У них нет своих детей и потому поклоняются Йоркширу. Но после того, как в позапрошлый раз наш сердобольный Кир накормил эту лохматую щётку чем-то жирным со стола и та обгадила все ковры в нашей квартире, собáкена здесь больше не жалуют.

Не имея тех, кого нужно воспитывать, каждый раз семейство Профьевых раздают родителям дурацкие советы: со мной быть построже, а то меня упустят и не заметят, как подсяду на запрещенку.

Алë! Ничего, что я спортсмен?

С Киром же советуют вести себя помягче, иначе детские травмы – штука затратная. А то, что из него растёт тюфяк и стукач – это никого не парит?

Хотя, я брату не завидую.

Его, как и меня в этом возрасте, заставляют вспоминать детсадовскую программу стихов, навыки счëта, знание азбуки – в общем, всë то, чем не может похвастаться Йоркширокий терьер.

На Кира сегодня с неба киндер-сюрпризы просто так не падают.

Уверен, эта же развлекательная программа ожидает семейство Морошки.

Звонок в дверь отвлекает от зеркала. Полчаса прилизывал волосы, и почти час до этого я гладил брюки и рубашку. Даже галстук нацепил по такому случаю. Но не для Морошки, а для её родителей.

– Я открою, – крикнув, поправляю воротник рубашки и выхожу из комнаты, которая намного ближе к входной двери, чем остальные.

Из зала посмотреть на новеньких вываливаются Прокофьевы, а родители спешат к двери – встречать гостей. Мой внешний вид никого не впечатляет и вижу на лицах родоков недоумение.

Обычно, я никогда не наряжаюсь. Чистые футболка, носки и трико – вот мой костюм на вечеринках взрослых. А этот приобрели на выпускной. Прошлую коллекцию известного бренда мама поймала на маркетплейсе с какой-то сумасшедшей скидкой. Не будь мне восемнадцать, я мог бы сойти за крутого топа. Тащусь сам от себя.

Царь зверей должен быть царственным, даже если его понизили до звания дворецкого, клоуна или мальчика на побегушках.

Пожав плечами, мол, так и планировалось, я делаю грудь колесом и открываю входную дверь. Батя Женьки, да и она сама, явно не ожидали увидеть меня в строгом офисном прикиде, с уложенными волосами и, похоже, вообще застать здесь, потому что сильно удивляются.

С мамой Морошки я лично не знаком, поэтому она единственная в этом семействе, кто искренне рад меня видеть.

– Александр! Здорово! Добро пожаловать! – в неофициальной манере восклицает папа и, пожав руку Женькиному отцу, знакомит всех друг с другом. – Моя супруга Елена; сын Алексей, а там младший – Кирюха. И наши лучшие друзья – Татьяна и Сергей.

Женькины родители здороваются кивком.

– Анна – моя супруга, и дочь Женя.

Развернувшись к ним в три четверти, отец Морошки представляет свою семью. Со сдержанной улыбкой на лице он помогает женé раздеться, раздевается сам и вешает вещи на свободный крючок.

Женька пялится на меня, будто видит впервые. Застыв на месте, она скользит по мне взглядом, задерживается на волосах, а потом спускается к галстуку. Её пухленькие губы, смазанные бледно-розовым блеском, в оттенках которых я не разбираюсь, сопротивляются улыбке. А я с идиотской смущённой, залипаю на голубые глаза. Они накрашены ярче, чем обычно. Чёрные пушистые ресницы, растушеванные коричневые линии у самой их кромки и на веках еле уловимый серебристый блеск –– всë это делает еë глаза огромными, гипнотически манящими, я бы сказал кошачьими. А при искусственном свете коридора, кажется, они искрят, будто в голубом небе играют солнечные блики.

Охренительно красивые глаза.

– Алексей, – отец хлопает меня по плечу и подталкивает к Женьке. – Помоги девочке раздеться.

Девочке…

Не решаюсь сделать и шага, поглядываю на Жениных родителей. Её отец недоверчиво косится на меня.

– Проходите, – улыбается мама и включает для них в ванной свет. – Здесь можно вымыть руки.

Фух. Спасибо, мам, что увела.

Родители Морошки идут с моими в сторону зала, где в дверях давят лыбу Прокофьевы. Смех, приветствия, рукопожатия, но я уже не слежу за ними и переключаюсь на Женю.

– Позвольте ваше пальто, мадемуазель, – дуркую на французский манер.

Она театрально хлопает ресницами. Не Женька, а Жозефина. Встаю за спиной, ожидая, когда мамзель расстёгнется.

Завитые в крупные блестящие пружинки, еë волосы мягкими волнами лежат на плечах. От Жени пахнет чём-то сладким. Вдыхаю, не могу разобрать: жжëным сахаром, а может, карамелью, посыпанной корицей. Аппетитно до урчания в животе. Приходится немного отступить, чтобы не сойти с ума от аромата.

С обеда ничего не ел.

Стараюсь вдыхать неслышно.

– Неожиданно, Иванов, – Женя распахивает пальто, а я стягиваю с еë угловатых плеч, помогаю снять.