Танец смерти - Наоми Лауд

Она смотрит в ответ, ее выражение столь же серьезное, как и мое, а лицо то тонет в тени, то выплывает в свете уличных фонарей за окном.

— Джеремайя, — прорезает тишину Мерси, не отрывая от меня взгляда. — Останови машину. Дойдем пешком.

Разрывая зрительный контакт, я смотрю в окно. До гавани всего несколько кварталов. Не понимаю, зачем она велела остановиться здесь, но не протестую — мне нужен глоток свежего ночного воздуха Правитии.

Вокруг только жжёный миндаль и вишня.

Джеремайя быстро паркуется и выходит, чтобы открыть дверь. Поскольку я ближе к тротуару, выхожу первым, проводя ладонями по пиджаку, прежде чем протянуть руку Мерси.

Пересев на мою сторону, она замирает, одна ее нога уже за порогом. Спустя пару мгновений, она неохотно вкладывает свою руку в мою. Тяжесть ее ладони посылает дрожь вдоль шеи, мурашки бегут к макушке, и я отпускаю ее руку, как только она оказывается на тротуаре.

Это нелепо. Мне нужно взять под контроль эти необузданные реакции. Я прокашливаюсь, проводя рукой по бороде, и избегаю встречи взглядами.

Я должен чувствовать лишь ослепительное пламя ненависти.

А не эту бессмысленную притягательность.

Засунув руки в карманы тренча, я следую за Мерси по улице, замечая, как ее язык тела постепенно меняется. Она становится скованной, теперь, когда мы вдали от ее дома, в самом сердце города. Я словно наблюдаю, как она облачается в платье из невидимой кольчуги, она закрывается, и то спокойное присутствие, что я видел в ее владениях, полностью исчезает.

Это напоминает мне мою собственную маску. Или спектакль, как выражается Мерси.

Может, мы не так уж и отличаемся, как я считал поначалу…

Я прислушиваюсь к стуку ее каблуков по брусчатке, когда мы сворачиваем за угол, и что-то отвлекает мое внимание. Рука сама взлетает, хватая Мерси за запястье и заставляя замереть на месте.

Она поворачивает голову, смотрит на мою руку, а затем ее ледяной взгляд скользит вверх, ко мне.

— Что? — сквозь зубы процеживает она, насильно высвобождая руку.

Я наклоняю голову, пытаясь снова уловить тот посторонний звук.

— Мне показалось, я услышал свое имя.

Из переулка в нескольких шагах от нас доносится приглушенный смех. Я настораживаюсь, неотвратимо влекомый этим звуком. Подношу палец к губам, веля ей молчать, и жестом приказываю Мерси следовать за мной. Она бормочет что-то себе под нос, но не упирается.

В дальнем конце переулка видна приоткрытая черная дверь. Смех усиливается, сливаясь с выкриками и улюлюканьем. Похоже, внутри собралась небольшая толпа. С моего ракурса это выглядит как задняя комната какого-то заурядного заведения, но в углу есть небольшая сцена, способная вместить человек пять.

Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что это какая-то постановка. И еще несколько, чтобы стыд сковал меня, словно зыбучие пески, сплетенные целиком из унижения. Я смотрю в ужасе, как один из актеров, наряженный в тщетной и жалкой попытке изобразить меня, приближается к вульгарной копии Мерси.

Я закусываю внутреннюю сторону щеки, мои челюсти сжаты так, что боль отдает в висок.

— Сука! — визжит на сцене «Вольфганг», таща «Мерси» за волосы, и они падают на пол.

Холодная волна пробегает по спине. Это грубая реконструкция Лотереи. Я наблюдаю, застыв в омерзительном оцепенении, вынужденный заново пережить, как Мерси узурпировала мое божественное право править единолично.

Они борются на сцене, и толпа смеется, развлекаясь моим самым большим провалом.

Убийственная ярость, взрывающаяся во мне, едва не сшибает с ног.

Мне нужно стереть это мерзкое зрелище с лица земли, убить каждого в этой комнате. Я делаю широкий шаг внутрь, но меня мгновенно останавливает рука на плече. Шипя, как змея, я оборачиваюсь, чтобы оттолкнуть Мерси, но ей удается вцепиться обеими руками в воротник, оттащить меня от порога и прижать к кирпичной стене здания.

Она застала меня врасплох, но я быстро восстанавливаю контроль, разворачивая нас так, что теперь это она оказывается прижатой к стене, а ее меховая шуба зажата в моей ладони.

— Это еще одна твоя больная шутка, Кревкёр? — рычу я сквозь стиснутые зубы.

Маска Мерси не дрогает, выражение лица холодное, как у статуи.

— Не глупи, — с раздражением говорит она. — Это ты зашел в переулок. Не я.

Я снова вдавливаю ее в кирпичи.

— Сначала листовки, теперь это? Откуда, черт возьми, труппе бесклассовых актёров знать, что произошло на лотерее? Как они могли это знать?

Ее глаза сужаются, губы сжимаются в твердую линию.

— Я там не одна была в тот день. Зачем мне сливать такую информацию?

Я скалю зубы, находясь всего в нескольких сантиметрах от неё.

— Зачем? — говорю с недоверием. — Для тебя нет ничего святого, кроме твоих приватных ритуалов и жалких кукол смерти, — моя грудь давит на ее грудь, а ее аромат обвивается вокруг горла, словно веревка. — И еще, очернение моей репутации, было бы на руку тебе самой, не так ли, Кревкёр?

— Ты спятил, — она пытается оттолкнуть меня, но я слишком близко, чтобы она могла как следует меня ударить. — Отвали от меня, — плюется она.

Я не отпускаю ее. Напряженные секунды проходят в тишине, пока мы сверлим друг друга взглядами. Из открытой двери снова слышен смех, и я вздрагиваю.

Я не могу смотреть на нее ни секунды дольше. Отступаю, оставляя ее в темном переулке.

У меня есть дела поважнее.

Едва свернув за угол, я звоню Диззи и приказываю своим людям собрать всю труппу. Каждый из этих предателей поплатится.

25

—

МЕРСИ

Вольфгангу потребовалось всего два дня, чтобы арестовать труппу актеров и устроить их публичную казнь. У нас не было публичных казней более десяти лет, но Вольфганг был непреклонен в своем выборе, особенно в самом начале нашего правления. Я согласилась, не оказывая особого сопротивления. Хотя, на моем месте, я бы решила эту проблему куда более приватно. Мне не нужны посторонние свидетели, чтобы вершить свою месть.

Смерть — вот мой единственный зритель.

Воздух трещит от праздничного напряжения. Я почти физически ощущаю предвкушение толпы, собравшейся на городской площади у подножия горы Правитии. Они столь же жаждут крови, как и мы сами. Даже дети. Словно сардины в банке, половина города толкается плечом к плечу в надежде урвать шанс увидеть зрелище.

И какое же это зрелище.

Публичные казни, проведённые менее чем через месяц после Дня дурака, привели толпу в экстаз. О мрачном событии объявили и транслировали новости в круглосуточном цикле на всех медиа Вэйнглори вплоть до сегодняшнего дня. Вольфганг, разумеется,