Приручая Серафину - Джиджи Стикс

Сердце делает кувырок.

— Хорошо.

— Ты будешь обращаться ко мне «сэр», — голос строг.

Возбуждение вспыхивает в самом центре тела, колени подгибаются. Мне стоит огромных усилий сохранить ровный голос, когда я отвечаю: — Да, сэр.

Лерой резко разворачивается и направляется к обеденному столу, где остались сумки с игрушками и аксессуарами из «Страны Чудес». Я стою как вкопанная, не в силах оторвать взгляда от того, как напрягаются и расслабляются мышцы под его рубашкой. Неудивительно, что Розалинда пошла на все, лишь бы снова его увидеть. У Лероя потрясающее тело.

Он доходит до стола, разворачивается и приподнимает бровь: — Иди.

Я срываюсь с места и бросаюсь в комнату, стаскивая с себя рубашку, благодарная, что на мне легко снимаемая одежда — пальцы дрожат.

Я аккуратно складываю все в стопку у изножья кровати и опускаюсь на колени на деревянный пол, лицом к дверному проему.

Каждая секунда ожидания — пытка.

Я так жду возвращения Лероя, что страх почти не пробирается, но стоит ему повернуть ручку, как по позвоночнику проходит ледяной укол.

Он входит, принося с собой прохладный сквозняк, от которого по коже пробегают мурашки, и от температуры, и от возбуждения.

Он замирает на пороге на несколько бешеных ударов сердца. Его дыхание перехватывает, глаза бездонные черные омуты.

Вспоминая инструкции, я осознаю: он просил только стоять на коленях, а не раздеваться.

Щеки заливает жар, он спускается к груди, и соски напрягаются. Может, он накажет меня теми зажимами?

Я опускаю взгляд на то, что он держит в руках — розовая кожа. Не узнаю.

Не глядя на меня, он обходит мое коленопреклоненное тело и кладет предмет на кровать.

Легкий звон металла подсказывает — это какая-то форма фиксации.

Возбуждение взлетает, и я сжимаю бедра.

Все, что мы купили из кожи, было мягким, шелковистым и с бархатистой замшей изнутри.

С этим даже сравнивать нельзя веревки близнецов.

Лерой подходит к столику у стены и опускается в кресло.

— Повернись ко мне.

— Да, сэр. — Я разворачиваюсь на коленях и устремляю взгляд в паркет.

— Глаза на меня, — говорит он.

Я поднимаю взгляд, медленно скользя глазами от его черных кожаных туфель, к брюкам, затем выше, к черной рубашке, обтягивающей выдающиеся грудные мышцы.

Его грудь ровно вздымается и опускается, будто он привык к тому, что перед ним на коленях стоит голая женщина.

Я разрываюсь между желанием заглянуть ему в лицо и искушением бросить взгляд на кровать, на то, что он туда положил.

Неповиновение может только усугубить наказание, поэтому я решаюсь встретиться с ним взглядом.

Он берет стакан с виски, делает глоток и ставит его обратно. Это неторопливое движение только усиливает мое мучительное ожидание.

— Знаешь, почему ты здесь? — спрашивает он.

— Да, сэр, — хриплю я.

— Объясни.

— Я ослушалась приказа… и солгала, сказав, что больше нет оружия.

Он откидывается на спинку кресла, его темные глаза изучают меня с такой концентрацией, что становится страшно и возбуждающе одновременно.

Я не высокая и не пышная, как Розалинда. И не брюнетка.

Мои глаза слишком велики для лица, из-за этого я всегда выгляжу удивленной. Единственные мужчины, которым я нравлюсь — хищники. А такие, как правило, долго не живут.

Взгляд Лероя не полон желания, в нем решимость. Решимость превратить меня в дисциплинированную убийцу, которая не попадается.

— Ты понимаешь, почему ложь была ошибкой?

Я киваю.

— Да, сэр.

— Тогда скажи мне, почему.

По спине пробегают мурашки. Любой другой мужчина за последние пять лет уже давно пустился бы в грязные комментарии. Но Лерой полностью держит себя в руках. Это пугает и будоражит одновременно. Он играет в игру, правила которой мне неизвестны, и я до отчаяния хочу их узнать.

— Мы договорились, — шепчу я. — Ты поможешь мне справиться с моими порывами, а я должна буду подчиняться твоим приказам.

— Приползи ко мне.

Мышцы внизу живота сжимаются, но я опускаюсь на руки и колени. Пол прохладен под ладонями, пока я ползу к нему, не отрывая взгляда от лица Лероя.

От ярости, с которой он врезал Розалинду в стену, не осталось ни следа — только пустая маска. Я хочу разжечь в нем такую же страсть, заставить его потерять контроль… но я слишком хорошо знаю, чем может обернуться давление на убийцу.

Когда оказываюсь у его ног, он проводит пальцем по моей щеке, глядя на меня с тем же отстраненным любопытством.

— Если ты не можешь быть честной и подчиняться приказам, — говорит он, — то нет смысла тебе находиться здесь со мной. Можешь сразу переезжать в квартиру по соседству.

Живот уходит в пятки, а все волнение, которое еще минуту назад пульсировало в теле, сменяется холодной хваткой, сжимающей сердце. В углах зрения сгущается мрак, как напоминание о бесконечных часах одиночества в том подвале.

— Я исправлюсь, — говорю с искренностью, доходящей до костей. — Не прогоняй меня.

Лерой долго и мучительно смотрит мне в лицо, потом кивает: — Ты примешь наказание — порку.

— Да, сэр, — выдыхаю я.

— Встань.

Я поднимаюсь на дрожащих ногах, сердце бьется в груди, как загнанная лошадь. Одна только мысль о том, как рука Лероя опустится на мои обнаженные ягодицы, заставляет пульсацию между ног участиться.

Когда подхожу к нему, он тянет меня вниз так, что я ложусь поперек его бедер — голова свисает к полу, а ягодицы расположены как раз между его разведенными коленями.

— По-хорошему, наказание должно быть суровее. Но я проявлю милосердие, у тебя был тяжелый день, и это твои первые проступки.

Кожа покрывается мурашками, соски напрягаются до болезненности.

— Спасибо, сэр.

— Ты будешь считать удары. Если ошибешься или забудешь, я начну сначала.

Я зажмуриваюсь, стараясь не застонать.

Это либо закончится слезами…

…либо моим первым в жизни оргазмом.

ГЛАВА 17

ЛЕРОЙ

Это ошибка.

Когда я вошел и увидел ее на коленях, обнаженную, должен был сказать ей одеться. До этого момента она всегда была прикрыта. Я и представить не мог, что под мешковатой одеждой скрываются такие соблазнительные изгибы.

Теперь я не могу отвести взгляд.

Я еще даже не прикоснулся к коже Серафины, а мой член уже болезненно давит в молнию.

Ее задница — совершенство. Плотные округлые формы, гладкая, светлая кожа, которая словно просит, чтобы по ней прошлись до красноты.

Если