Страх, надежда и хлебный пудинг - Мари Секстон

Томас кивнул.

– Именно. Я лишь пытаюсь охватить все моменты. – Он покрутил лежащий на столе карандаш. – На самом деле, на данном этапе очень важно быть абсолютно честными насчет того, с чем нам предстоит иметь дело, и избегать чрезмерного оптимизма. – Он снова поднял лицо и, придавая вес своим следующим словам, посмотрел нам в глаза. – Я советую вам умерить надежды.

– Вы хотите сказать, что фактически наши шансы невелики?

– Нет. Вовсе нет. И я говорю это не как ваш адвокат, а как человек, который видел, каким тяжелым и неприятным бывает усыновление. На этом пути может быть немало ударов. Могут пройти месяцы, если не годы, прежде чем мы найдем вам ребенка. Хуже того, есть люди, которые попробуют использовать вас. Они будут говорить все, что вы желаете слышать, лишь бы вы оплачивали счета по дородовому уходу, но в итоге откажутся передавать вам родительские права. Настолько жестокие люди – редкость, но этот бизнес словно притягивает их всех.

– Разве у нас нет какой-нибудь защиты от подобных вещей?

Он покачал головой.

– Нет. Закон Аризоны гласит, что мать может разрешить усыновление только спустя семьдесят два часа после родов. Все ее предыдущие обещания не имеют веса в суде. Я знаю пары, которые тратили все до последнего пенни и перезакладывали дома, обеспечивая матери тот уход и те роды, которые она от них требовала, – лишь затем, чтобы после появления ребенка на свет у них выдернули ковер из-под ног. Учитывая вашу уникальную финансовую ситуацию, вы станете главной мишенью для тех, кто хочет получить бесплатное медицинское обслуживание во время беременности и родов.

Я еще держал Коула за руку и почувствовал, как он начинает дрожать.

– Как я уже сказал, – продолжал Томас, – такой сорт людей встречается редко, и я хочу, чтобы вы знали: я буду очень осторожен со всеми вариантами, которые буду вам предлагать. Отчасти моя работа заключается в том, чтобы не давать людям возможности использовать ваши эмоции против вас. Но я хочу, чтобы вы держали в памяти вот что: несмотря ни на что, у матери есть три дня на перемену решения. Три дня. И чаще всего ни о какой манипуляции не идет даже и речи. Они могут быть целиком и полностью настроены отдать вам ребенка, но как только после родов им дают его на руки, у них в сознании что-то меняется. Дело не в эгоизме и не в попытках вами воспользоваться. Это называется материнский инстинкт.

– Да уж, с биологией не поспоришь, – сказал я.

Томас кивнул.

– Именно так. И если это случится, мы снова вернемся в начало. И совершенно ничего не сможем с этим поделать. – Он откинулся на спинку стула. – А теперь, с учетом всего, что вы услышали, скажите: вы по-прежнему настроены продолжать?

Я оглянулся на Коула. Он вцепился в мою ладонь мертвой хваткой, однако, не дрогнув, кивнул.

– Абсолютно.

– Хорошо, – улыбнулся Томас. – Тогда мы приступим к делу прямо сейчас.

Глава 2

10 февраля

От Коула Джареду

Сладость, я не передать, как тебе благодарен за то, что ты прилетел на нашу свадьбу в Париж. Это имело большое значение для нас обоих. И еще было приятно увидеть Мэтта с другой стороны. Я наконец-таки понял, что ты в нем разглядел. Серьезно, вы просто очаровательны, и я счастлив за тебя как никогда. Ладно, а теперь к новостям. У Триумфальной арки ты спрашивал, почему мы с Джоном так торопимся пожениться. Подозреваю, ты уже знаешь ответ, но из уважения к нашему прошлому будет справедливо сказать тебе прямо, нежели вынуждать строить догадки. Мы с Джоном надеемся усыновить ребенка.

Теперь, когда решение принято, я только об этом и думаю. Боюсь, я стал одержим этой идеей, но, полагаю, бывают вещи и хуже. На Рождество мы поделились своими планами с Джорджем, и он не мог сдержать слез.

Джон, между тем, ведет себя с такой методичной рациональностью. По шагу за раз, всему свое время. Одним словом, вечно бухгалтер. Вечно прагматик. Но я только рад, поскольку сам по себе превратился бы в нервную катастрофу. Господь свидетель, я и так нестабилен, куда же еще?

Что ж, сладость. Говорят, невротики – это новый черный.

***

Изучение дома, как и предупреждал Томас, оказалось процессом до крайности нудным и порой слегка оскорбительным, однако прошло без проблем. Когда нас одобрили, Томас помог нам составить письмо, в котором мы выразили свое желание стать родителями, и после того, как он распространил его по всем имеющимся каналам, Коул переключил внимание на нашу вторую спальню. Он вынес оттуда всю мебель, почистил ковер и перекрасил стены. Затем тихо закрыл ведущую туда дверь и попытался притвориться, что этой комнаты не существует. Слово «детская» ни разу озвучено не было.

Надежда завела нас так далеко, но внезапно мы обнаружили, что у нас теперь одно занятие: ждать. Надежда стала ощущаться чем-то зловещим. Два месяца я пытался не замечать закрытую дверь в конце коридора. Два месяца ни один из нас не упоминал о том, что наш дом стал слишком большим и вместе с тем слишком маленьким. Пока однажды утром, выйдя из спальни, я не заметил в коридоре следы. Роза пылесосила с религиозным усердием, создавая идеально параллельные полосы на ковре, но теперь на нем были еле заметные участки примятого ворса, словно кто-то прошелся от нашей спальни до закрытой двери.

Я пошел на цыпочках по коридору – сам не зная, зачем я крадусь. Приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Там все было по-прежнему – белые стены, кремового цвета ковер. И до сих пор пахло краской. В комнате было одно окно, длинное, низкое, с загибающимся вперед подоконником, образующим своего рода скамью. Жалюзи были подняты, и подоконник купался в солнечном свете. Коула в комнате не