Дом для Маргариты Бургунской. Жена на год - Людмила Вовченко

— Сколько времени я была без сознания? — Маргарита произнесла это так, будто речь шла об обычном обмороке.

Клер сжала губы.

— Почти полдня, госпожа. Лекарь… он приходил. Из монастыря. Очень учёный человек.

Маргарита отметила это сразу. Не придворный лекарь. Монастырь. Значит, хотели быть уверены.

— И что он сказал? — тихо спросила она.

Клер опустила взгляд и прошептала:

— Он сказал… что вы беременны.

Мир не рухнул. Он просто щёлкнул, как замок.

— Срок? — уточнила Маргарита.

— Около месяца. Может, чуть больше.

Месяц. Самый опасный срок. Самый хрупкий. И самый удобный для… случайностей.

Маргарита медленно кивнула.

— Где… — она сделала паузу, подбирая слова, — где мой супруг?

Клер побледнела.

— Его Величество… король… он сейчас занят, госпожа.

Маргарита подняла бровь.

— Занят?

— Да… — Клер запнулась, но потом выпалила, словно выталкивая из себя правду. — У него новая фаворитка.

Внутри Маргариты что-то холодно усмехнулось.

— Понятно.

— Он велел передать… — Клер говорила всё тише. — Что вам будет выплачиваться рента. И что… что вам лучше… отдохнуть вдали от двора. В покое.

Маргарита почти физически почувствовала, как в этом «покое» спрятано слово «сослать».

— Пока что, — продолжила Клер, — никто не знает… кто у вас будет. Если… если сын… тогда… — она замялась, — тогда всё может измениться.

— А если дочь? — спокойно спросила Маргарита.

Клер разрыдалась.

— Тогда… тогда вас отправят ещё дальше, госпожа. С младенцем. Потому что… потому что вы будете не нужны.

Маргарита слушала, и внутри неё быстро, чётко, без эмоций выстраивалась схема. Сын — риск. Заберут. Дочь — риск. Выкинут. Любой исход — потеря.

— Клер, — сказала она тихо, — ты давно служишь при дворе?

— С тринадцати лет, госпожа.

— Тогда скажи мне… — Маргарита чуть наклонилась вперёд, — что ещё говорят.

Клер оглянулась на дверь и зашептала:

— Говорят… что фаворитка не хочет ждать. Что ей нужен наследник. Что она… она уже спрашивала про травы. Про «женские слабости». Про отвары, после которых… — Клер сглотнула, — после которых у женщин случаются несчастья.

Маргарита почувствовала, как холод прошёл по позвоночнику.

— Говорят, — продолжила Клер, — что если ребёнка не станет… вы перестанете быть опасной. И тогда вас можно будет отправить куда угодно. Или… — она не договорила.

— Или похоронить, — закончила за неё Маргарита.

Клер кивнула, дрожа.

— Такое уже было, госпожа. Не раз.

Маргарита медленно встала. Ноги были слабые, но держали. Она подошла к зеркалу — мутному, неровному — и посмотрела на своё отражение.

Молодое лицо. Двадцать пять, не больше. Красивая — нет. Миловидная. Ухоженная. Женщина, от которой ждут молчания и покорности.

— Клер, — сказала она, не отводя взгляда от отражения, — ко мне больше не подпускают лекарей. Ни с травами. Ни с ртутью. Ни с кровопусканием. Никого. Поняла?

— Но… так лечат… — прошептала Клер.

— И поэтому женщины умирают, — спокойно ответила Маргарита.

Она повернулась к окну. Во дворе кипела жизнь. Лошади, навоз, слуги, запахи. Камень, грязь, тяжёлая эпоха, где беременность — не защита, а мишень.

Маргарита вдруг ясно поняла: здесь её могут убить тихо. Вежливо. Под видом заботы.

— Клер, — сказала она, — мне нужно уехать. Как можно раньше.

— Но… — Клер всхлипнула, — вас же хотят отправить… после родов…

Маргарита усмехнулась.

— После родов будет поздно. Меня либо лишат ребёнка, либо ребёнка — меня.

Она опустила ладонь на живот.

— Пока никто не знает, кто родится, — сказала она тихо. — Это мой единственный щит. И я использую его.

Клер смотрела на неё широко раскрытыми глазами.

— Ты говорила про солдата у двери, — продолжила Маргарита. — Как его зовут?

— Гуго, госпожа. Гуго де Сент-Реми. Он… он сделал мне предложение.

Маргарита кивнула.

— Передай Гуго: если он хочет служить — пусть приведёт только тех, кому доверяет жизнью. Я дам жалованье. Небольшое. Но честное. И жильё.

— Где? — прошептала Клер.

— В дальнем поместье, — ответила Маргарита. — В том, куда король не любит ездить.

Она вдохнула и почувствовала, как страх уступает место решимости.

— Здесь жить невозможно, — сказала она. — Здесь грязь, вонь и смерть под красивыми словами. А я хочу жить. Хорошо. И долго.

Клер медленно кивнула.

Маргарита снова посмотрела на двор, на людей, на камень.

— Собирай слухи, — сказала она. — Узнай, что мне положено. Деньги. Запасы. Повозки. Лошадей. Всё.

Она усмехнулась.

— Если мне дали год, — добавила она, — я сделаю так, чтобы его хватило на всю жизнь.

Когда дверь за Клер закрылась, Маргарита осталась одна — впервые с момента пробуждения. И вот тогда шок всё-таки догнал её. Не визгом, не истерикой, не дрожью в руках. Он пришёл глубоко, медленно, как холодная вода, поднимающаяся от щиколоток к груди.

Она опустилась на край кровати и позволила себе несколько секунд просто сидеть, глядя в каменный пол. Камень был тёмный, местами стёртый, с трещинами, в которых веками скапливалась грязь. Никаких ковров. Никакой «уютной эпохи». Только реальность.

Итак. Ты не спишь. Ты не в больнице. Ты не сошла с ума.

Маргарита положила обе ладони на живот — инстинктивно, защитно. Сердце билось ровно. Слишком ровно для паники. Это тоже был шок — осознание того, что её психика не развалилась, а, наоборот, собралась, как на экстренном дежурстве.

Ты в прошлом.

Ты беременна.

Ты — неудобная жена.

Хуже триады она за свою жизнь видела, но редко — в одном флаконе.

Она медленно поднялась и прошлась по комнате. Каждый шаг был проверкой: пола, обуви, собственного тела. Платье тянуло вниз, было тяжёлым, многослойным, неудобным. Маргарита машинально отметила: двигаться в нём быстро невозможно. Значит — никаких резких движений, никаких бегств, всё должно быть оформлено как «законно», «по воле мужа», «ради здоровья».

Она остановилась у сундука и снова открыла его, уже внимательнее. Ткани. Бельё. Украшения. Не роскошь, но капитал. Золото и серебро — универсальный язык любой эпохи. Она мысленно отметила, что часть украшений нужно будет превратить в деньги или обменять на припасы, не дожидаясь «чёрного дня».

Беременность — не броня. Это повод.

Она знала это слишком хорошо — видела и у людей, и у животных. Беременную самку не защищают, если она мешает иерархии. Её либо изолируют, либо устраняют. А фаворитка, желающая наследника, — это не романтическая фигура. Это конкурент. И в этой эпохе конкуренция решалась просто.

Маргарита поморщилась.

Отравить. Подпоить. “Женские травы”. Кровопускание. Ртуть. Всё — под видом заботы.

Она резко вдохнула и тут же медленно выдохнула, удерживая контроль. Паника — плохой советчик. Анализ — вот что ей нужно.

Медицина здесь — враг.

Лекари — потенциальная угроза.

Монастырский подтвердил беременность — достаточно.

Дальше — никаких врачей. Ни под каким предлогом.

Она подошла к столику, взяла