Год моего рабства - Лика Семенова

но если будет необходимость… Давай не станем доставлять друг другу неприятности. А чтобы не впадать в соблазн, сцепи руки за спиной. Или это сделают мои люди. Причем с большим удовольствием.

Я чувствовала, что заливаюсь краской. Подчиниться казалось самым разумным — теперь я была в абсолютной власти этих страшных людей. Я даже не сомневалась, что Колот давно все решил, а раздевал меня сейчас лишь для своего удовольствия. И удовольствия своих головорезов. Я старалась представлять, что смотрю на себя со стороны, будто играю чужую роль.

Платье скользнуло к ногам, Колот одним движением стянул белье, и я вновь ощутила, как в этом помещении гуляет ветер. Кожа покрылась мурашками, меня бросало то в жар, но в холод. Имперец какое-то время просто смотрел, покусывал губу, барабанил пальцами по рамке формуляра. Потянулся, тронул грудь. Я не выдержала и закрылась.

Колот удовлетворенно хмыкнул, кивнул одному из своих. Тот зашел мне за спину и развел руки. Пальцы Колота коснулись кожи, на губах играла улыбка.

— Вот за это вас и ценят — за спесь, которой нет в урожденных рабынях. По крайней мере, поначалу. А там… уж как сложится.

Я снова дернулась, улыбка на его лице заиграла еще шире. Он кивнул:

— Хороша… Хороша девка. То, что надо. — Он склонился к самому моему лицу:

— Год. Всего лишь год. И свободна, как ветер!

Меня отпустили. Я тут же подняла платье и прикрылась, а Колот уже подставил формуляр, тыча в него пальцем:

— Вот, видишь? Один год. Удостоверяй.

Я сглотнула, казалось, кожа в горле вот-вот треснет, пересохнув:

— Я не дочитала.

— Нечего читать. Удостоверяй. Кучу времени на тебе потеряли.

Я все же пробежала глазами, сколько успела. Но от прочитанного можно было бы помутиться разумом. Особенно от пункта о дозволенных наказаниях.

— Ну! — Колот терял терпение.

Под пристальным взглядом имперца я приложила палец, и договор был активирован. Колот выдирал его из моих рук. Я подняла голову:

— Что за графы в самом низу?

— Штрафные.

— Что это значит?

— Что срок договора может быть увеличен за те или иные проступки с твоей стороны.

Я с ужасом посмотрела в его лицо:

— Какие еще проступки?

— Любые, которые сочтут недопустимыми. — Он дернул меня за руку: — Пошли. Хватит вопросов.

Последние слова эхом звенели в моей голове. Ведь это значило, что договор очень легко может стать бессрочным.

Глава 3

Я все еще не верила в реальность происходящего. Казалось, закрою глаза — и все исчезнет. Я вернусь домой, увижу поджатые мамины губы, услышу знакомые насмешки Ирбиса, за которые, порой, его хотелось отлупить, как следует. А завтра утром, как обычно, пойду на работу в имперскую оранжерею, выращивать рассаду для многочисленных садов Сердца Империи.

Я любила свою работу. Спокойную, созидательную. Любила смотреть, как из крошечных зерен пробиваются трогательные нежные ростки. Влажный теплый микроклимат, запахи нагретой земли. Бондисны, главные имперские символы, никогда не прорастали в субстрате, растворе или камере. Капризные, беззащитные, желто-зеленые, почти прозрачные в своем младенчестве. Я не могла осознать, что всего этого больше не будет.

Меня бесцеремонно толкнули в спину. Колот шел впереди, один из его людей пыхтел сзади. Мы углубились в бесконечную паутину узких коридоров, оснащенных дорожками траволаторов. Миновали развилки, перекрестки, спускались на платформах лифта, казалось к самому ядру планеты. Колот все время сверялся с каким-то датчиком на руке, и я понимала, что это навигатор — без приборов даже он не мог определить дорогу. Я с ужасом осознавала лишь одно: войдя сюда однажды, я теряла любую возможность выйти самостоятельно. Кольеры — город в городе, государство в государстве. Исполинский термитник, укрывающий сотни, тысячи, а может и миллионы людей. Многим из которых позволено лишь войти. Единожды. Чтобы не выйти никогда.

Очередная платформа лифта остановилась с ощутимым толчком. Колот подождал, когда растает заслонка жидкого стекла, сверился с навигатором и шагнул на серые каменные плиты. Меня снова толкнули в спину, и звук моих маленьких подбитых каблучков раздавался нестерпимой дробью, будто обстреливал, рикошетя от стен широкого приземистого коридора, прорезанного множеством арок.

Колот остановился, обернулся. Посмотрел на мои башмаки:

— Сними.

Я покачала головой:

— Здесь холодно. Ноги замерзнут.

Кажется, он не слышал:

— Я приказал снять. Живо!

Я молчала, но не шевелилась.

— Если не подчинишься — снимешь еще и платье.

Я все равно медлила, будто меня заморозили. Колот коротко кивнул, и я почувствовала на плечах чужие руки. Я ухватилась за ворот:

— Я сниму! Сниму!

Имперец удовлетворенно кивнул, всем своим видом выражая нетерпение.

Я расстегнула ремешки, стащила туфли и прижала к груди. Камни под голыми ступнями казались ледяными. Я шла босая, чувствуя, как с каждым шагом будто поднимается холод. Каблучки больше не стучали — стучало сердце.

Казалось, мы шли целую вечность. Мои ступни были в налипшей отвратительной мелкой пыли, ногти посинели от холода. Я мечтала только о том, чтобы опустить ноги в горячую воду, держать до красноты. Наконец, Колот свернул в один из узких коридоров, изрытый нишами дверей, остановился у одной из них. Дверь открылась, и мы вошли в длинное помещение без окон, уставленное рядами кроватей. Кажется, такое место рабовладельцы называют тотусом. Общая комната, в которой живут невольники.

Внутри было несколько остриженных женщин: молодых и не очень. Завидев имперца, все они бросили свои дела, встали и почтительно опустили головы. Колот прищелкнул пальцами, и к нему подошла еще одна в сером платье и неказистой коричневой кофточке, судя по виду, имперка. Тот кивнул на меня:

— Пальмира, размести новенькую. Потом доложишь.

Та поклонилась:

— Слушаюсь, господин Колот.

Имперец бросил на меня последний взгляд и вышел.

Я осталась в тотусе в звенящей тишине. Подняла голову и поняла, что на меня все смотрели. Но через мгновение женщины занялись своими делами, будто я растворилась в воздухе, а Пальмира тронула мою руку:

— Пойдем.

Я все еще прижимала туфли к груди, стояла босая. Пальмира пошла куда-то вглубь тотуса, слегка повернулась, бросила небрежно:

— Стучали?

Я не сразу поняла.

— Что?

Она остановилась:

— Каблуки стучали?

Я растеряно кивнула.

Она была молодой, гибкой, красивой, фигуристой. Я смотрела ей в затылок, видела закрученную шишкой длинную черную косу. Значит, Пальмира не была рабыней. Свободная имперка. Но платье на ней было рабским, серым. Она указала мне на кровать в углу, под заваленным тряпьем стеллажом:

— Вот, твое место. Запомни, или метку какую сделай.

Я кивнула, так и продолжала растерянно стоять на холодном камне.

— Сядь. Наверняка ноги застыли.

Я кивнула, разжала занемевшие от холода пальцы, поставила