Сахарная империя. Закон против леди - Юлия Арниева

желание отшатнуться. Пальцы были тяжёлыми и горячими даже сквозь ткань ночной сорочки, и тело Катрин помнило эти прикосновения. Помнило, какая боль обычно за ними следовала. — Как ты себя чувствуешь?

— Слабость… — прошептала я, и собственный голос показался чужим, хриплым, надтреснутым, будто я не говорила целую вечность. — И нога болит.

— Доктор Моррис говорит, тебе нужен длительный отдых, — Колин чуть склонил голову, изображая участие. Жест был отрепетированным, идеальным и совершенно пустым. — Я немедленно найму лучшую сиделку. Ты будешь окружена заботой, моя милая.

Его пальцы чуть сжались на моём плече. Не объятие — предупреждение. Молчаливая угроза, понятная только нам двоим.

— Ты ведь будешь послушной пациенткой, Катрин? Не станешь… усложнять нам жизнь?

— Да, — выдохнула я, отводя взгляд к окну, где за неплотно задёрнутыми шторами догорал пасмурный день.

— Вот и умница.

Он выпрямился, и давление на плечо исчезло, но облегчения я не почувствовала, только тупую, ноющую тревогу.

— Благодарю вас, доктор Моррис. Эбот проводит вас. — Колин кивнул в сторону двери, где, очевидно, ждал дворецкий. — Дорогая, прости, дела не ждут.

Дверь закрылась с мягким щелчком, и только тогда я позволила себе выдохнуть. Напряжение отпустило не сразу, сначала расслабились плечи, потом разжались пальцы, стиснувшие простыню. Тело Катрин знало этот ритуал: ждать, пока он уйдёт, и только потом позволить себе дышать.

Я повернула голову к доктору. Пожилой мужчина с аккуратно подстриженной седой бородой стоял у окна, делая вид, что рассматривает что-то за стеклом. Но я видела его отражение и внимательный, цепкий взгляд серых глаз. Он всё понимал. Хороший врач всегда понимает больше, чем говорит вслух.

— Доктор Моррис, — едва слышно проговорила. — Расскажите мне всё. Без прикрас. Насколько всё серьёзно?

Он помедлил, развернулся ко мне, изучая моё лицо с той осторожной внимательностью, с какой опытный врач оценивает пациента.

— Рана на затылке выглядит внушительно, но не опасна, — наконец произнёс он. — Я наложил повязку, заживёт без следа. Синяки на руках и плечах уже желтеют — это хороший знак. Однако перелом требует времени и терпения.

— Доктор, — я собралась с духом, прежде чем продолжить. Если всё это реальность, а с каждой минутой я всё меньше верила в галлюцинацию, мне нужны доказательства. Что-то осязаемое, официальное. — Я хочу, чтобы вы составили документ с перечнем всех моих травм. Подробный. Со всеми деталями.

Его брови дрогнули, едва заметно, но я уловила это движение. Долгая пауза повисла между нами, наполненная лишь тиканьем напольных часов в углу комнаты.

— Вы уверены, миледи?

— Абсолютно.

Ещё мгновение он пристально, оценивающе на меня смотрел. А потом медленно кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Я подготовлю все необходимые бумаги к завтрашнему визиту. А сейчас позвольте закончить процедуры.

Следующий час растянулся и одновременно промелькнул незаметно. Я наблюдала за его действиями с отстранённым любопытством исследователя, попавшего в живой музей. Полотняные бинты, пахнущие чем-то травяным и чистым. Мазь с резким запахом — камфора? полынь? — которую он осторожно наносил на ушибы. Деревянные шины, гладко отполированные от частого использования, обёрнутые мягкой тканью, прежде чем лечь по обе стороны моей голени.

Всё было таким настоящим. Таким детальным. Тёплые пальцы врача, прохлада металлических ножниц, которыми он подрезал бинт, лёгкое жжение, когда он обработал рану на затылке. Если это галлюцинация, то моё подсознание превзошло само себя в проработке деталей.

— Вот и всё, миледи, — доктор Моррис выпрямился, убирая инструменты в потёртый кожаный саквояж. — До завтра. Постарайтесь больше отдыхать. И… — он помедлил у двери, обернувшись, — если вам что-нибудь понадобится, пошлите за мной немедленно. В любое время дня и ночи.

— Благодарю вас, доктор.

Дверь закрылась, и я осталась одна.

Тишина навалилась сразу — густая, плотная, нарушаемая лишь потрескиванием догорающих поленьев в камине. За окном сгущались сумерки, и слуга, я слышала его шаги, бесшумно вошёл, чтобы зажечь свечи, а потом так же бесшумно исчез. Тёплый свет заплясал по стенам, отбрасывая длинные тени.

Катрин Сандерс. 1801 год. Англия.

Я закрыла глаза, пытаясь снова нащупать хоть что-то из своей настоящей жизни. Кем я была? Где жила? Как попала сюда? Память ускользала, как вода сквозь пальцы. Оставалось лишь смутное, упрямое ощущение: я была кем-то другим. Я жила в другом времени. Но все конкретные детали растворились без следа.

Зато воспоминания Катрин стояли перед глазами кристально чётко, словно я и правда прожила каждый из этих дней. Вкус миндального торта на свадьбе — слишком сладкий, почти приторный. Запах фиалковых духов маменьки, когда она обнимала меня в последний раз перед отъездом в дом мужа. Тупая, изматывающая боль сломанного ребра, того, что «лечили» дома, чтобы не вызывать подозрений. Холодный ужас при звуке шагов Колина в коридоре, приближающихся к спальне.

Может быть, я и правда сошла с ума? Может, Катрин ударилась головой так сильно, что её разум… сломался? И теперь выдумывает воспоминания о какой-то другой жизни, другом времени, чтобы сбежать от невыносимой реальности?

Эта мысль была почти утешительной. Почти.

Я уже начала погружаться в беспокойную дрёму, боль в ноге пульсировала глухо, когда в дверь постучали. Стук был торопливым, нетерпеливым, и я не успела ответить, как створка распахнулась, впуская вихрь изумрудного шёлка и аромата розовой воды.

— Кэти! Бедняжка моя!

Молодая женщина бросилась ко мне через всю комнату, её дорожное платье шуршало при каждом шаге. Она опустилась на край кровати, слишком порывисто, слишком небрежно, и матрас качнулся, отзываясь вспышкой боли в моей ноге. Я закусила губу, чтобы не вскрикнуть.

— Маменька так расстроилась, узнав о твоей… неловкости!

Память Катрин услужливо выдала информацию: Лидия. Младшая сестра, на три года моложе. Всегда любимица семьи. Золотистые локоны, уложенные по последней моде, голубые глаза, кукольное личико с ямочками на щеках. Избалованная, капризная, привыкшая получать всё, чего пожелает. Морган-холл, родительское поместье, находился всего в часе верховой езды, разумеется, она примчалась при первой возможности.

— Лидия, — я изобразила слабую улыбку, надеясь, что она выглядит достаточно естественно. — Ты не должна была беспокоиться…

— Ох, что за глупости! — она всплеснула руками, и браслеты на её запястьях мелодично звякнули. — Маменька настояла, чтобы я пожила здесь и взяла на себя заботы о доме, пока ты не встанешь на ноги. Ты же знаешь, как она волнуется о тебе! И я просто не могла оставить тебя одну!

Каждое слово было