Ветер Перемен - Ольга Токарева

— Шакиры. Они часто промышляют в безлюдных местах, не щадя никого.

Мы похоронили убитых и устроились на ночлег.

— Кулум, а ты не боишься? — спросил я, озираясь по сторонам.

— Не переживай, ложись спать.

— А как паук видит? Ведь моя рука закрыта одеялом.

— Это же магический паук, он сам почувствует опасность. А когда нужно, спокойно сползёт с руки и встанет на твою защиту.

Кулум почувствовал, как паук на его руке приподнялся. Значит, шакиры спрятались недалеко — только на этот раз им нечем будет поживиться. Наживкой станут они сами. Паук сполз с руки Кулума, нервно перебирая лапками. Он умеет ждать добычу.

Их было трое. Подкрадывались тихо, и когда оказались в нескольких шагах от цели, паук выпустил паутину. Она мгновенно залепила каждому глаза, рот, закутывая жертву в кокон. Через несколько минут всё было кончено. Теперь пауку предстоял пир — он не ел более десяти лет. Лешар тихо спал, Кулум накрыл его и тоже задремал. Смотреть, как паук набирается сил, высасывая жертвы, не хотелось, зрелище было отвратительным. Насытившись, паук вернулся на руку к хозяину и долго перебирал лапками, делясь жизненной силой со своим собратом на руке мальчишки.

Больше пустыня не преподносила никаких сюрпризов. Через неделю мы прибыли в Стайван, город магов. Город был большим, и в нём легко было затеряться среди людей. Никого не интересовали воин да нищий мальчишка. Каждый город славился чем-то своим, а этот — большим количеством колдунов. А ещё здесь были лучшие школы боевых искусств. Как и во всех городах, богатые кварталы здесь сменялись бедными, а те, в свою очередь, нищими трущобами. Мы пошли через большую рыночную площадь, куда свозились товары из других городов, а иногда можно было встретить диковины даже из других стран. Отовсюду слышались голоса торговцев, расхваливавших свой товар. Мы остановились напротив торговца одеждой, и Кулум купил мне рубашку со штанами да обувь. Как обычно, в центре города находилась площадь казней, где лишился жизни не один житель города. В каждом доме над дверью висело какое-то необычное семя или зерно, у некоторых оно светилось золотым цветом, а во многих домах было серым.

— Что это? — спросил я Кулума.

— Если зерно светится золотым, то в этом доме через несколько месяцев родится ребёнок. Когда-то здесь жил правитель, у которого было много жён и наложниц, и они не совсем были ему верны. И тогда, созвав всех магов города, он приказал придумать такое колдовство, по которому можно было узнать, верны ли ему жены. Через месяц он снова созвал магов, и они наперебой стали предлагать разные заклинания. И вот дошла очередь до сгорбленного старика. Он поднёс правителю семя и сказал: «Мой король, я придумал, как знать, верна тебе жена или нет. Каждый брак нужно занести в книгу семьи, приложив к странице руки мужа и жены, а потом они должны взять в руку такое вот семя и оставить на нём свои отпечатки. Если вдруг кто-то изменит своему супругу, то семя станет красным в знак позора. Ну а, чтобы все видели этот позор, семя необходимо повесить над дверью. А если какая-то пара зачнёт ребёнка, то семя засветится золотом, возвещая всем радостную весть». Правителю очень понравилась эта идея, он щедро наградил старика и приказал изготовить столько семян, чтобы хватило всем в городе и ещё осталось для многих поколений. Была также изготовлена книга семьи, и уже через несколько месяцев город было не узнать — чем-то он стал похож на засеянное поле. Правитель казнил не одну свою жену, да и в городе нашлось немало неверных жён. Пытки, которым он их подвергал, были жестоки, а потом мёртвых вывешивали в клетке на всеобщее осуждение.

Я посмотрел на Кулума, тот улыбался. За всю дорогу я не видел на его лице даже намёка на улыбку — оно всегда было грустным, в глазах отражались печаль и боль.

— А почему ты улыбаешься?

Тот удивлённо посмотрел на меня и пожал плечами.

— Смешной народ. Столько лет прошло, а всё живут по старинке. Семья — это взаимная любовь. Зачем проверять верность своих жён? А с другой стороны, если у тебя сто рабынь-жён, то попробуй усмотри за всеми проказницами…

Он весело рассмеялся. И я, прижавшись к нему, тоже смеялся, наверное, впервые за последние несколько лет моей недолгой жизни. На душе было спокойно и легко рядом с этим человеком, на вид страшным, но внутри оказавшимся таким добрым.

Мы нашли небольшой постоялый двор с домом в два этажа. На первом была харчевня, на втором сдавались комнаты, во дворе — большая конюшня. Кулум снял для нас небольшую комнату с двумя кроватями и шкафом для одежды, столом и двумя стульями.

— Ну вот. Пожалуй, здесь мы и будем жить. Пойду узнаю насчёт тёплой воды и ужина, тебя нужно отмыть и переодеть.

Через некоторое время он вернулся, взял купленную для меня одежду, и мы спустились вниз, где в небольшой комнате стояла ванна с большой шапкой пены. Сорвав с меня лохмотья, поднял как пушинку и окунул с головой. У меня тут же защипало глаза, я стал кричать и тереть их. А Кулум только посмеивался да приговаривал:

— Ничего, ничего! Вот мы тебя сейчас отмоем, станешь похож на человека…

Когда он решил, что на первый раз хватит, вытащил меня, облил холодной водой, вытер и одел в чистое. Затем мы пошли в харчевню, где нам подали вкуснейшее жаркое. После мытья и вкусного ужина меня клонило в сон. Кулум взял меня на руки, отнёс в комнату и уложил в кровать. Измотанный дальней дорогой, я тут же уснул.

На следующий день Кулум нанялся в охранники. Он когда-то был воином, поэтому работу нашёл быстро. А меня определил в школу боевых искусств. Школа располагалась в большом двухэтажном здании; на первом этаже проводились боевые занятия, а на втором были классы, в которых обучали грамоте и всему, что касалось военной подготовки. Самым интересным для меня стало боевое искусство, ну и ещё техника ведения боя. Я очень хотел быть похожим на Кулума, поэтому жадно впитывал знания, которые давали учителя, а он в свободное время учил меня, оттачивал моё «мастерство». Самым трудным в учёбе было общение со сверстниками. Учёбу в этой школе могли оплатить только богатые подданные, поэтому многие смотрели на меня с презрением. Я часто приходил домой заплаканным. Уткнувшись Кулуму в грудь, плакал и рассказывал, как