Лунный свет среди деревьев 1 - Екатерина Александровна Боброва

Кто-то пустил слух, что нестабильность дара может быть заразна, потому друзей у меня нет. Еще и отец строго относится к моей жизни. Слуги провожают в школу и встречают после уроков. Никаких вечерних прогулок или посиделок с друзьями. Прям удивительно, как сегодня удалось сбежать из-под плотного присмотра.

Сегодня! Холод понимания, что я натворила, заставил застыть от ужаса. Я? Что?

Нет! Я точно сошла с ума. И главное, не понятно с чего. Что такого случилось, причем настолько ужасного? Память мутным омутом застывала на причинах самоубийства. Нет, они были, множество, но какие-то невнятные. Нестабильный дар. Непопулярность в школе. Обычная внешность. Что-то ведь заставило меня шагнуть с обрыва? И это что-то должно было быть серьезнее, чем нос-картошка или узкие глаза?

Зато вот полет запомнился ярко. Каждый момент охватившего меня ужаса и рванувшего навстречу ветру, выбившему из легких весь воздух. Мой беззвучный крик. Приближающаяся земля, в которой уже виделась могила.

Я лихорадочно ощупала себя. Никаких рваных ран. Дернула плечами. Сжала-разжала пальцы. Ни единого, даже самого захудалого перелома.

Бред! Или чудо? Но как я рада, что оно свершилось!

Нет, какая все-таки дура… Дурища. Дура дурней нет.

Это шагая с обрыва, кажется, что совершаешь нечто правильное. И иного выхода нет. Что все обдумала, просчитала. Но уже в полете понимаешь: дура! Полная!

– Идиотка! – выдохнула я, и тень впереди согласно шевельнулась.

Наверняка можно было по-другому. Не столь кардинально. Ведь исправить что-то можно лишь до шага с обрыва!

Шаг – это трусость. Отказ что-то менять. С чем-то бороться. Сдача крепости. Предательство дара жизни и своего тела.

Если окажется, что все это подростковая дурость, когда считаешь себя самой некрасивой, глупой, непопулярной, а понравившейся парень в твою сторону лишь презрительно морщится…

– Лично себя придушу, – пообещала, зная, как по-дурацки это звучит.

Я словно в чужую жизнь вступила, взвалив на плечи груз чьих-то проблем. Мозг отказывался принимать тот факт, что я сама… Добровольно… Решила оборвать свою жизнь. И запоздалый страх холодным потом тек по спине.

Как там дух сказал? «Наказание отрабатывать?» Так что мой полет без ответа не останется.

Не важно, кто помог мне остаться в живых и спас – отрабатывать придется. И мнится мне, что отработка будет в разы хуже прежней жизни. Я еще с благодарностью ее вспоминать буду.

Затылок прострелило болью, намекая, что воспоминаний на сегодня достаточно.

Первая волна самых тяжелых, острых эмоций прошла, злость улеглась, и я смогла думать более мягко…

Ну что я на себя накинулась? А если причины были вескими? Хотя кто еще имеет право судить, кроме меня самой? Ладно, разберемся. Жизнь такая странная штука… Вот сегодня ты шагаешь с обрыва, выживаешь, оказывается в гостях у духа и… начинаешь жить заново.

Я поднялась. Отряхнула штаны и решительно зашагала по тропинке.

Ума хоть хватило надеть мужской костюм. Не желалось мне летать, демонстрируя округе нижнее белье и валяться потом с задранной юбкой… То есть какие-то мозги имелись. И решительность, раз сбежать из дома смогла.

С остальным… По мере возникновения разбираться будем, как и с наказанием. Вот чувствую, его мне точно избежать не удастся.

Усадьба рода Чэнь стояла в отдалении от основных улиц. На отшибе. И чем ближе я к ней подходила, тем медленнее становился шаг. Дом я не любила. Понять бы еще почему?

– Госпожа! – тень рванула ко мне из-под раскидистого дерева. От вопля я вздрогнула, помертвела, обернулась.

– Я вас везде обыскалась! – женщину аж затрясло. – Хозяин сегодня возвращается. А если бы за вами послал?

Губы ее дрожали. Фонарь гулял в руке, бросая кривые тени на дорожку.

– Где вы… – слово «шляться» она проглотила, мотнула нервно головой. – Если бы не наказание… Обоих ведь… Не промолчала бы. Но больше у меня из дома ни ногой! Лично прослежу.

И она угрожающе направила на меня палку, с висящим на ней фонарем, явно намереваясь этой самой палкой огреть.

Обидно, но справедливо. У каждого в жизни правда своя… Кому-то за девчонкой присматривать и наказания за нее получать, а кому-то счеты с жизнью сводить.

Но служанка не моя причина свернуть себе шею. Мы с ней вроде как уживались. Без любви, конечно, но и без ненависти.

– Прости, – выдавила из себя.

– Идите уже, барышня, – конец палки просвистел в опасной близости от лица, – пока беду не приманили.

Кралась она профессионально. Провела меня через боковую калитку. Потушила фонарь. Шла, семеня и успевая выговаривать за то, что одежду у дяди посмела своровать.

Не своровать, а взять на время. Хотя вряд ли дядя посмел бы вновь воспользоваться одеждой с трупа.

Мне высказали и за то, ушла без спроса или сопровождения, добавив, что приличные девицы после заката дома сидят, шитьем занимаются, калиграфией или стихи там сочиняют. Книжки умные… Тут служанка запнулась, но озвучивать, что ни одна книжка мне не поможет, не стала.

Тело привычно вжимало голову в плечи. Взгляд не отрывался от дорожки. Шея в позиции ищущего на земле зерно гуся. Мозг в это время аж задыхался от злости, буквально варясь в едкой смеси сарказма, самоедства и ненависти.

Даже собственная служанка меня ни во что не ставит!

Прекрасно! За-ме-ча-те-льно!

Мы прошли мимо нескольких тонувших в темноте строений. Приблизились к одному. В темноте летящим силуэтом угадывалась крыша, с приподнятыми вверх краями.

И тут нам в спину ударил шум, послышался стук в ворота, волной накатили голоса, ржание лошадей, всполохами засветили небо факелы.

Последние метры до крыльца женщина преодолела в прыжке, утащив меня за собой.

У крыльца она скинула туфли, я последовала ее примеру.

А потом меня поспешно втолкнули внутрь.

Ну что сказать… Мои хоромы были просты. Одна комната, правда, большая. Но это и столовая, и спальня, и библиотека, и кабинет. Без изысков. Небольшой стол со стопкой книг. Еще один с нефритовыми вставками и зеркалом из полированного металла, на котором гордо примостилась расписная шкатулка, где я хранила редкие подарки отца.

Пара лакированных комодов с кучей мелких ящиков, полка с книгами и за легкой светло-зелёной занавесью из шелка широкая лежанка – словно в кокон обернутая. Фонари из рисовой бумаги, но их немного, и оттого в углах копились неприятные тени. Остро, до чесания в носу, пахло благовониями: сандалом и жасмином, скрывая едва заметный запах сырости.

В углу наказанием притаилась рама для вышивания.

Выскобленный до блеска, без единой пылинки