Две судьбы, одна рана - Дария Полянская

Я сжал кулаки настолько сильно, что ногтевые пластины углубились в мякоть ладоней. Боль была подлинной. Живой. Единственное настоящее чувство в окружающем мире иллюзий.

Особенно та страсть, возникшая при виде её пальца, покрытого красной жидкостью. Странное, запретное стремление приблизиться и стереть следы сока с её кожи. Шаг, способный стереть и всё остальное.  Наши прошлые жизни, предательства и смерть.

Но я просто ушёл. Как всегда. Потому что "снова" - это не дар небес. Это стало нашим проклятием, выжженным на наших душах.

Я сделал это той же ночью после нашей встречи на перекрёстке. Без слов. Без предупреждения.

Ночь разрыва.

Мои личные покои были погружены в тьму. Единственный источник освещения — слабые лучи луны, проникающие сквозь резные деревянные ставни, рисовавшие на полу загадочную вязь узоров. Я сидел на циновке, сжимая виски пальцами, будто пытаясь вырвать из головы саму память о ней.

Её глаза, мгновенно узнавшие меня.

Дрожащий голос: "Ты... помнишь?"

Как моё сердце замерло, прежде чем забиться с бешеной силой.

Я встал одним быстрым движением, перевернув стоящий передо мной небольшой столик.

Чернильница упала, расплескав тёмные капли по полу - как кровь тогда, в прошлой жизни.

Я должен провести ритуал молчания.

Я достал: Кусок красного шёлка, свои волосы, аккуратно собранные в пучек, камень с берега реки, гладкий и прохладный на ощупь.

Собрал пряди волос в аккуратный узел, закрепил ткань, расположил поверх камней. Затем - ножом для резьбы - перерезал волокнистую поверхность шёлковой нити. Наступила абсолютная тишина.

Но где-то далеко, в пределах огромной столицы, она неожиданно проснулась, охваченная резкой болью в груди. Как будто что-то вырвали из нее.

Последствия оказались очевидны уже следующим утром.

Я перестал чувствовать её присутствия в мире (хотя знал, что она есть).

Сны прекратились (впервые за 20 лет).

Проходя мимо сливовых деревьев, я не видел их цветов - только голые ветви (хотя был разгар цветения).

Единственное, что сохранилось — болезненно-неприятное чувство утраченной связи. Будто отрезал не только нить между нами, но и часть собственной души.

Теперь ночное созерцание звёзд приводило лишь к холодной пустоте. Когда пил вино - оно было безвкусным. Когда касался левой ключицы - кожа не горела больше.

Я добился своего.

Так почему же утро началось с попытки почувствовать её мысленное присутствие на периферии сознания?

И почему, найдя на пороге упавший цветок сливы, я замер - и спрятал его в ладони, вместо того чтобы выбросить?

Семь месяцев без неё. Я сам себя на это обрек.

Первые дни: Ярость и опустошение.

Я приказал слугам вынести из покоев всё, что могло напоминать о ней.

Шёлковый веер с нарисованными цветами слив — бросил в жаровню, наблюдая как тлеют лепестки. Позолоченную чашу для вина — ту самую, похожую на ту, что она мне поднесла когда-то — разбил об каменные плиты двора.

Но ночью,  когда действие алкоголя заканчивалось, я отчётливо ощущал её призрачное присутствие.

Казалось, её мягкие пальцы вновь касаются моей раненной ключицы, её дыхательное ритмично соединялось с моим собственным.  Я вскакивал с постели, хватая меч, — но в покоях никого не было. Только лунный свет, льющийся сквозь решётчатые окна, и тишина, густая, как туман.

Месяц второй: Бегство.

Я перестал появляться при дворе.

Император приглашал меня на аудиенцию — я находил предлоги уклоняться, сославшись на плохое самочувствие.

Отец возмущался моими действиями — я хранил молчание, стискивая зубы.

Мать присылала лекарей — я грубо прогонял их, швыряя в дверь чашки с лекарствами.

Вместо вынужденных обязанностей при дворе я пускался верхом в дальние края, наслаждаясь бескрайними равнинами, свободными от напоминаний о ней.

Но однажды, проезжая мимо старого храма, я увидел девушку в светло-синих одеждах — и сердце ёкнуло от волнения.

Нет, это была не она.

Никогда ею не являлась.

Я пришпорил коня и умчался, убегая от иллюзорного образа, будто демон преследования неотступно следовал за мной.

Месяц третий: Письмо, которое я не отправил.

Я писал ей.

До рассвета провел за письменным столом, перечёркивая строки, рвя бумагу, заливая чернилами целые страницы.

«Я ненавижу тебя»

«Я не могу забыть твой голос»

«Почему ты сделала это?»

«Приди ко мне. Убей меня. Окончи это»

Утром я сжёг все письма.

Месяц четвёртый: Вино и сны.

Начался период злоупотребления спиртным напитком.

Рисовое вино, сливовое вино, крепкий напиток с запахом полыни — всё, что могло заглушить мысли.

Но чем больше я пил, тем ярче становились сны.

Видел ее в золотых одеждах, протягивающую чашу.

Представлял ее в слезах, целующую меня в последний раз.

Она с кинжалом, вонзающимся мне под ключицу.

Я просыпался с криком, хватая себя за грудь, ища рану. Но на теле не было ничего. Только память.

Месяц пятый: Попытка освобождения.

Я взял наложницу.

Молодую, красивую, с глазами, ничуть не похожими на её.

Но едва она попыталась приблизиться ко мне, я отстранился, почувствовав необъяснимую тревогу.

— Оставь меня! — попросил я негромко.

Потом выгнал её наутро, приказал слугам больше не приводить женщин.

Месяц шестой: Видение призрака.

Начинал замечать её образ повсюду.

Среди массы людей на рынке.

Скрывающуюся в саду среди высоких сливовых деревьев.

Иногда возникающую в зеркальном отображении.

Однажды ночью, раздражённый зрительным обманом, я разбил зеркало кулаком, разрезав кожу. Кровь капала на пол, а я смеялся, потому что это было реально. Боль была настоящей.

Месяц седьмой: Камень.

Я нашёл его у реки — гладкий, тёмный, с высеченным иероглифом: «Снова».

Решительно бросил камень в бурные воды течения. Однако на следующее утро он появился у моей подушки, будто намекая на неизменность судьбы.

Последняя ночь перед новым свиданием.

Я не спал. Сидел у окна, сжимая тот самый камень в руке, чувствуя, как нервы горят. Завтра я уйду из столицы. Навсегда.

Но утром я встретил её. И тогда ясно осознал, что любое бегство напрасно. Нас нельзя разделить.

Глава 3

Она стоит передо мной, и в её глазах — не та императрица из наших снов, а израненная девушка, прошедшая через ад. Её пальцы беспокойно теребят рукав простого ханьфу — роскошные шелка давно сменились простой тканью, проданной за кусок хлеба.

— Ты оборвал связь, — её голос звучит хрипло, будто истерзан бессонницей и множеством слёз. — Когда нуждалась в тебе больше всего.

Я вижу тонкую линию шрама на её шее — след от ножа. Наблюдаю, как её ресницы дрожат, когда она пытается рассмотреть мою левою ключицу, словно ищет подтверждение