Бывшие. Мой сводный грех - Tommy Glub

Тонкие пальцы с аккуратным френчем нервно теребили салфетку — она тоже нервничала. Изящная лебединая шея, на которой поблескивала тонкая золотая цепочка. Мягкая улыбка, от которой в уголках губ появлялись милые ямочки. Она откидывала волосы за плечо тем же жестом, что когда-то делала я, и смеялась над шутками Виктора звонким, искренним смехом. Внимательно слушала рассказы мамы о благотворительном фонде, кивая в нужных местах, и время от времени касалась плеча Саши — легко, невесомо, но так интимно, что у меня сжималось что-то в груди.

Ее пальцы скользили по его рубашке, едва заметно поглаживая ткань. Она знала, как он вздрагивает от прикосновений к плечам. Знала, что у него чувствительная кожа именно там. Я сама это открыла когда-то, случайно коснувшись губами, и он...

Стоп.

И я ждала. Сжав бокал так сильно, что побелели костяшки пальцев, ждала, когда меня накроет волна ревности, когда внутри все скрутит от злости, от желания вцепиться в ее прекрасные волосы. Но... ничего. Только тупая, ноющая боль, разливающаяся по венам как медленный яд. Не ревность. Просто боль от того, что она там, где должна быть я. Где я была когда-то, в другой жизни. Рядом с ним. В его пространстве, в его мире, в его постели.

— Карина, а чем ты занимаешься? — спросила я, отпивая шампанское. Пузырьки кололи горло, смешиваясь с горечью. Третий бокал. Или четвертый? Неважно. Алкоголь создавал иллюзию тепла, иллюзию контроля.

— Я архитектор, — она просияла, и я увидела, как загораются ее глаза. Боже, она даже красиво увлекается. — Работаю в бюро Саши, собственно, так мы и познакомились.

В бюро Саши. Конечно. Каждое слово било как пощечина. Он всегда мечтал о собственной архитектурной фирме, рисовал проекты на салфетках в кафе, на полях моих тетрадей, на запотевшем стекле моей машины. "Когда у меня будет свое бюро, — говорил он, целуя меня в шею, — ты будешь рисовать фрески на стенах моих зданий." И вот, видимо, мечта сбылась. Без меня. С ней.

— Как интересно, — я растянула губы в улыбке, чувствуя, как трескаются пересохшие губы. — И давно вы вместе работаете?

— Около года. Но встречаться начали только полгода назад, — Карина бросила на него влюбленный взгляд, полный такого обожания, что мне стало дурно. Я узнавала этот взгляд — так я сама смотрела на него когда-то. — Саша долго не решался. Говорил, что не смешивает работу и личную жизнь.

Не смешивает. Надо же. Горький смех застрял в горле. А со мной он смешал все — семью, страсть, ложь, предательство. Превратил в коктейль из боли и наслаждения, от которого я до сих пор не могу прийти в себя.

Я почувствовала, как его взгляд буквально прожигает меня, физически ощущала тяжесть его внимания — кожа горела там, куда он смотрел. Но я упорно разглядывала Карину, считая веснушки на ее носу. Семнадцать. У нее было семнадцать веснушек. Не поворачивать голову. Не встречаться глазами. Не показывать, как больно, как разрывает изнутри от его близости.

— Асенька, а ты все еще рисуешь? — вдруг спросил Виктор, и я вздрогнула так сильно, что шампанское выплеснулось на скатерть.

— Немного, — пробормотала я, промокая пятно салфеткой, радуясь возможности опустить глаза. — Так, для души.

— Ася потрясающе рисует, — вмешалась мама с гордостью в голосе. — Сашенька, помнишь, ты еще хвалил ее работы?

Господи, мама, только не это. Не сейчас. Не при ней.

— Помню, — его голос был тихим, хриплым, и от этого звука по моей коже побежали мурашки.

Я против воли подняла глаза, и время замедлилось.

Ошибка. Огромная, непоправимая ошибка.

В его потемневшем взгляде было столько всего — боль, острая как лезвие; тоска, тяжелая как камень; сожаление, горькое как полынь, и еще что-то... что-то настолько интимное, настолько откровенное, что у меня перехватило дыхание, а низ живота скрутило знакомым жаром.

Он помнил. В его глазах плясали тени воспоминаний. Помнил, как я рисовала его спящим в моей постели, обводя карандашом каждую линию его тела в рассветном свете. Помнил, как он нашел тот альбом с десятками его портретов — clothed и не очень. Помнил, как целовал меня тогда, прижимая к стене, повторяя в губы, что я талантливая, прекрасная, единственная... А потом любил меня прямо там, на полу мастерской, среди разбросанных эскизов.

Воздух между нами сгустился, стал вязким, наэлектризованным. Я чувствовала вкус его поцелуев на своих губах, призрачное прикосновение его рук на своей коже.

— Мне нужно в дамскую комнату, — я резко встала, чуть не опрокинув бокал. Хрусталь жалобно звякнул. — Простите.

Я почти бежала по коридору, чувствуя, как подступают слезы, как дрожат колени, как пульсирует кровь в висках. Нет, только не здесь. Только не сейчас. Портреты предков Виктора смотрели на меня с осуждением со стен. Я добралась до ванной на втором этаже — подальше от всех, от него, от ее счастливого смеха — и прислонилась спиной к двери. Прохладное дерево остудило разгоряченную кожу.

Дышать. Просто дышать. Вдох — запах его парфюма все еще в моих ноздрях. Выдох — привкус шампанского и горечи на языке. Все нормально. Он просто гость. Чужой человек, который приехал на день рождения мамы. У него есть девушка — милая Карина с семнадцатью веснушками. У меня есть Андрей — надежный, предсказуемый Андрей. Мы взрослые люди, и то, что было три года назад...

Шаги в коридоре. Тяжелые, уверенные, мужские. Я знала эту походку — чуть размашистую, хищную. Мое тело узнало ее раньше разума.

Дверная ручка дернулась. Металл скрипнул.

— Ася, открой.

Его голос. Низкий, с хрипотцой, требовательный. Как раньше. Как тогда, когда он шептал мне непристойности в темноте.

— Уходи, — я вцепилась в холодную раковину, костяшки пальцев побелели. — Саша, просто уходи.

— Нам нужно поговорить.

— Нам не о чем говорить. Ты все сказал три года назад.

— Ася, пожалуйста...

— Нет! — я развернулась к двери, прижалась к ней всем телом, словно пытаясь удержать его снаружи. — Ты не имеешь права! Не имеешь права появляться здесь со своей девушкой и делать вид, что все нормально! Не имеешь права смотреть на меня так, будто... будто...

— Будто я до сих пор люблю тебя?

Мир остановился. Сердце пропустило удар. Я перестала дышать.

— Что ты сказал? — прошептала я, и мой голос дрогнул.

— Открой дверь, Ася. Дай мне пять минут. Всего пять минут, и если захочешь, я уйду и больше никогда не появлюсь в твоей жизни.

Пять минут. Он просил пять минут три года назад под проливным дождем, а потом исчез, оставив меня с разбитым сердцем. Но почему-то мои предательские пальцы уже тянулись