Успокоительный сбор. Мелиса для хитрого лиса - Екатерина Мордвинцева

Работа была обычной. Посетители — тоже. Я разносила заказы, улыбалась, желала приятного аппетита. Мыла стойку, меняла салфетки, слушала, как Саныч орёт на повара за подгоревшие крутоны.

— Алиса! — рявкнул он, когда я проходила мимо. — Столик шесть — двойной эспрессо и круассан с шоколадом. Быстро!

— Бегу, — отозвалась я.

Ноги гудели. После четырёх часов на ногах они напоминали два свинцовых бруска. Но я знала: через два часа смена закончится, я сяду в свой Фриц и поеду домой.

А потом — может быть — сверну не туда. Покатаюсь просто так.

В голове уже родился маршрут: в объезд, через набережную, где горят фонари, хотя стемнеет ещё не скоро. Я люблю набережную. Там хорошо думается.

В обеденный перерыв я заварила себе чашку мелиссы в подсобке. Саныч не любил, когда персонал пьёт чай за счёт заведения, но я делала это тайком, пряча кружку за ящиками с сахаром.

Мелисса пахла лимоном и мятой, хотя ни того ни другого в ней не было. Просто такой магический запах — успокаивающий, обещающий, что всё будет хорошо.

Я пила маленькими глотками и думала о том, как изменилась моя жизнь за последний месяц.

Получила права — раз. Купила Фрица (в кредит у маминой подруги, без процентов, но отдавать три года) — два. Начала чувствовать себя взрослой — три.

Кажется, я впервые была собой довольна.

Не «нормально, Алиса, могло быть лучше». А именно — довольна. Я справилась с тем, чего боялась больше всего. С тем, что казалось невозможным после трёх провалов.

Иногда достаточно просто не сдаться. Сделать четвёртый, пятый, десятый шаг — и в какой-то момент земля под ногами становится твёрже.

Я допила чай, сполоснула кружку и вернулась в зал.

Вечером, когда смена закончилась, я переоделась в своё (джинсы стали ещё грязнее, белая футболка обзавелась пятном от томатного соуса) и вышла на парковку.

Фриц стоял, где я его оставила. Серая, неприметная машина, каких тысячи. Но моя.

Я подошла, провела рукой по крыше. На ней оседала вечерняя роса, и пальцы стали влажными.

— Ну что, поедем кататься? — спросила я.

И вдруг меня кольнуло сомнение.

Темнело. Я не очень уверенно чувствовала себя в сумерках — на учебных занятиях мы ездили только днём. Что, если я не справлюсь? Что, если ослепнут фары встречных? Что, если я собью кого-нибудь?

Я замерла с рукой на дверной ручке.

«Можно поехать домой, — подумала я. — Прямо сейчас, по знакомой дороге. А катание отложить на выходные».

Но внутри кто-то очень настойчивый шептал: «Нет. Ты должна. Ты должна почувствовать, что можешь больше, чем просто доехать от дома до работы. Иначе какой смысл?»

Я села в машину.

Завелась. С первого раза — даже удивительно.

Включила фары, проверила поворотники. Выехала с парковки и свернула не налево, к дому, а направо, в сторону набережной.

Город встретил меня огнями. Витрины магазинов, вывески, светофоры, гирлянды на уличных столбах — всё горело, переливалось, мерцало. Я ехала медленно, в правом ряду, и мне было… хорошо. Страх почти прошёл, осталась только лёгкая тревога, как предчувствие чего-то, что вот-вот случится.

Я не знала, что это предчувствие не обманывает.

На набережной было пустынно — будний день, люди разошлись по домам. Я припарковалась у парапета, выключила двигатель и просто смотрела на воду. Река была тёмной, почти чёрной, но в ней отражались огни моста — длинные, дрожащие полосы.

Я достала из сумки термос (утром залила туда чай) и налила себе мелиссы. Горячо, терпко, чуть горьковато.

— За нас, Фриц, — сказала я, поднимая крышку термоса как бокал.

Фриц молчал. Ему, в отличие от меня, чай был не нужен.

Я сидела, пила и думала.

О том, что через два года закончу университет. Что тогда? Пойду работать в школу? В редакцию? В переводчицы? Не знаю. Но машина у меня уже будет. И я смогу уехать куда угодно. Хоть во Владивосток.

Взрослая жизнь пугала меня до колик. Но в этот вечер, под шум реки и запах мелиссы, она казалась не страшной, а просто… большой. Как дорога, которая уходит за горизонт.

Я задержалась на набережной дольше, чем планировала. Когда чай в термосе кончился, а звёзды стали слишком отчётливыми, я завела Фрица и поехала домой.

Дорога была привычной — я знала каждый поворот, каждую яму. Но именно на этой дороге, на перекрёстке, где я поворачивала к своему двору, произошло то, что изменило всё.

Я не заметила знак «Уступи дорогу». Точнее, заметила, но поздно. Потому что в левом ряду, с включёнными фарами, шёл чёрный автомобиль. Дорогой. Очень дорогой. Такой, какие я видела только в журналах и на ютуб-обзорах.

Моё сердце пропустило удар.

Я нажала на тормоз, но поздно — Фриц скользнул по мокрому (после вечерней поливки) асфальту и врезался прямо в правое крыло того самого автомобиля.

Удар был не сильным, но достаточным для того, чтобы я ударилась грудью о руль. Сработала подушка безопасности — старая, пахнущая пылью, она выстрелила мне в лицо и мгновенно сдулась.

В ушах звенело.

Я сидела, не в силах пошевелиться, и смотрела на разбитую фару Фрица. На то, как из радиатора течёт зелёная жидкость, пахнущая сладко и тошнотворно.

Потом я перевела взгляд на чужую машину.

Чёрный «Мерседес», длинный, как лимузин, с тонированными стёклами и колёсными дисками, которые стоили, наверное, больше всей моей зарплаты за год.

Из «Мерседеса» вышел мужчина.

Высокий. В тёмном пальто, хотя вечер был тёплым. Лицо — резкое, скуластое, глаза — серые, как зимнее небо. Он смотрел на меня так, будто я была насекомым, которое случайно залетело в его дом.

— Ты, — сказал он глухо, — понимаешь, во что вписалась?

Я открыла рот, чтобы ответить, но из горла вырвался только сип.

Мужчина подошёл ближе, наклонился к моему окну — дыра вместо стекла, от удара оно вылетело.

— Ты хоть знаешь, сколько стоит эта машина? — спросил он.

Я отрицательно покачала головой.

Он назвал сумму.

Я перестала дышать.

Потом он назвал сумму ремонта.

Мир сузился до точки.

«Это конец», — пронеслось в голове. — «Я влипла. По-настоящему. Это не штраф, не страховой случай. Это катастрофа».

Но тогда я ещё не знала, что катастрофа будет не финансовой.

Я не знала, что этот мужчина, Влад, не просто владелец дорогой машины. Что он причастен к вещам, о которых я даже читать боялась. Что он не возьмёт деньги, потому что деньги для него — пыль.

Я не знала, что он заставит