Право имею - Айлин Лин

— Господин адвокат, нынешняя кафедра — десятая в моей научной жизни, а не первая. До назначения в академию я заведовал кафедрой в Казани; имел честь познакомиться с постановкой клинического дела у Вестфаля в Берлине и у Шарко в Париже, работал в Лейпциге, в том числе у Флексига, и посетил семинары Вундта по экспериментальной психологии. Моя осторожность, благодарение Богу, давно подкреплена опытом.

В зале смешки прокатились волной. Веригин стукнул ладонью по столу, но мягко, не гневно. И сам спрятал улыбку, прокашлявшись в кулак. Голубев же покраснел.

— У меня более нет вопросов.

Владимир Михайлович поклонился суду и по знаку пристава прошёл к скамьям для свидетелей. Сел, аккуратно положил руки на колени. Пётр повернулся к нему и благодарно кивнул, затем поднялся снова.

— Ваше высокородие, сторона просительницы уже представляла суду заключение профессора Корсакова Сергея Сергеевича, ординарного профессора Императорского Московского университета, директора университетской психиатрической клиники, удостоверенное надлежащим порядком. Прошу присовокупить его к делу и огласить полностью, — помолчал немного. — Профессор лично явиться не смог.

Голубев приподнялся.

— Сторона попечителя…

— … возражений к оглашению не имеет, — перебил его Пётр, не повышая голоса, но так, что Голубев осёкся. — Документ уже находится в деле. Сторона попечителя ссылается на неполноту исследования медицинских обстоятельств. В таком случае полное оглашение заключения второго врача отвечает интересам самого суда.

Веригин посмотрел на Голубева поверх очков:

— Ещё возражения имеются?

— Возражений не имею, — процедил Голубев и, раздражённо дёрнув галстук-бабочку, сел.

— Огласить.

Секретарь развернул бумаги и начал читать, отчётливо выговаривая каждое слово:

«Заключение. Сего ноября десятого числа тысяча восемьсот девяносто третьего года в присутствии директора университетской психиатрической клиники Императорского Московского университета, ординарного профессора Сергея Сергеевича Корсакова, было произведено клиническое освидетельствование графини Александры Николаевны Оболенской, двадцати лет, девицы, доставленной в клинику в сопровождении присяжного поверенного Громова Ильи Петровича. Цель освидетельствования: установление наличия либо отсутствия признаков душевного расстройства».

Секретарь перевернул лист.

«Сознание ясное. Ориентировка во времени, месте и собственной личности полная. Память на отдалённые и ближайшие события сохранена. Мышление последовательное; речь связная; запас сведений соответствует полученному образованию. Эмоциональные реакции живые, но в пределах, обусловленных тяжестью пережитых обстоятельств. Признаков навязчивых идей, бреда, помрачения сознания, обманов чувств и иных проявлений собственно душевного расстройства не выявлено. Положительной речью свидетельствую: основания, по коим графиня Оболенская в июне сего года была признана душевнобольной, в настоящем освидетельствовании не подтверждаются».

Секретарь сделал короткую паузу.

'Не могу далее оставить без замечания обстоятельства, при которых проводилось так называемое лечение в частной лечебнице доктора К. И. Штейна. Применение ледяных ванн до посинения кожных покровов, удержание ремнями, дача снадобий, помрачающих сознание, не входят в число признанных современною наукою врачебных приёмов и не могут быть оправданы никаким диагнозом. Подобные действия, прежде того, что суть жестокость, суть медицинская ошибка. Предоставляю сие на усмотрение надлежащих властей.

Профессор Императорского Московского университета С. С. Корсаков. Москва, Девичье поле, дом университетской клиники'.

Секретарь сложил бумагу. В зале молчали. Слова о ледяных ваннах из заключения врача в этот раз прозвучали куда весомее, нежели в устах присяжных поверенных и судьи. Я почувствовала на своей спине десятки сочувствующих взоров. И едва удержалась, чтобы не поёжится. Не люблю, когда меня жалеют.

Веригин положил карандаш на стол.

— Имеются ли у сторон ещё доказательства или ходатайства?

— Сторона просительницы новых доказательств не представляет, — поднялся Пётр Ильич.

Голубев помолчал дольше необходимого.

— Сторона попечителя также новых доказательств не представляет, но при прежних возражениях остаётся.

Судья кивнул.

— Прежде чем суд признает исследование обстоятельств оконченным, он имеет вопросы к просительнице лично. Александра Николаевна, подойдите к кафедре.

У меня внутри всё сжалось. Я встала. Стул неприятно скрипнул о пол. До кафедры было шага четыре, не больше, но показалось, будто иду через весь зал. Люди следили за каждым моим движением. Остановилась за кафедрой и сложила ладони одна на другую, чтобы не было видно, как дрожат пальцы.

Подошёл священник, я дала присягу.

— Назовите суду ваше имя, — обратился ко мне судья.

— Александра Николаевна Оболенская.

— Возраст?

— Двадцать лет.

— Родители ваши?

— Граф Николай Александрович Оболенский и графиня Наталья Михайловна Оболенская, урождённая Апраксина.

— Когда вы их лишились?

— Полтора года назад. Они погибли в дороге.

Он кивнул и продолжил:

— Правильно ли суд понимает, что вы просите снять с вас попечительство в полном объёме — и в той его части, которая основана на признании вас душевнобольной, и в той, что учреждена была по несовершеннолетию? А вопрос об управлении имуществом до вашего совершеннолетия предоставить законному разрешению?

Я выдохнула и ответила:

— Да, ваше высокородие. Я хочу, чтобы меня перестали считать безумной и перестали распоряжаться мною помимо моей воли. Что до имущества, я понимаю, что до совершеннолетия суд вправе определить иной порядок, но, прошу, не за князем Горчаковым.

На этих словах князь раздражённо дёрнул плечом и сжал губы в тонкую линию.

Веригин взял карандаш, повертел между пальцами.

— Где вы находились до помещения в лечебницу?

— В доме дяди, князя Горчакова.

— Что было с вами в ту пору?

— Мне было худо, — медленно заговорила я. — После смерти родителей я долго не могла оправиться. Плохо спала, постоянно плакала. Боялась оставаться одна. Но памяти я не теряла, что говорила, ясно понимала.

— Почему же вас поместили в лечебницу?

— Скончалась моя личная служанка, подруга, с которой мы вместе росли… Это был сильный удар. Но смерть моего питомца, попугая Огонька, подаренного папой, стала последней каплей, и у меня случилась истерика. И пока я не в полной мере владела собою, этим воспользовались, заточив меня в лечебнице для душевнобольных.

Судья не сводил с меня острого взора:

— Кто именно распорядился о вашем помещении туда?

— Уверена, всё делалось по воле князя Горчакова и в его интересе.

Голубев тотчас поднялся.

— Протестую! Просительница говорит не о том, что знает, а о том, что предполагает.

— Протест отклонён. Суд сумеет отличить одно от другого. Продолжайте.

— Когда меня везли туда, — собравшись, продолжила я, — со мной не обращались как с человеком, которому хотят помочь. Со мной обращались как с помехой, которую нужно убрать с глаз. И в самой лечебнице я очень скоро поняла, что меня там держат не ради лечения.

— Почему вы так решили?

— Потому что меня не старались успокоить и даже не