Узник проклятого замка - Екатерина Мордвинцева

продолжил он, всё ещё глядя на ноты. — И я стал тем, кто я есть. И эта комната… я запер её. Не сразу. Сначала я приходил сюда, чтобы чувствовать её присутствие. Но потом… потом её отсутствие стало слишком болезненным. А ещё позже я понял, что моё присутствие здесь оскверняет её память. Я — тень. А здесь должно оставаться солнце. Так появилась «Особая Тоска». Тоска не по дому, не по свободе. Тоска по ней. По свету, который она приносила с собой. Я запер эту тоску здесь, чтобы она не съела меня целиком. Чтобы хоть что-то в этом доме оставалось чистым, нетронутым моим проклятием.

Он повернулся к Элис. Его лицо на свету было бледным, но спокойным. В его глазах не было слёз. Была лишь глубокая, древняя печаль, с которой он сжился, как со старым шрамом.

— Вот и вся тайна Западного крыла. Никаких призраков. Только память о девушке, которая заслуживала лучшей судьбы. И брате, который оказался недостоин быть хранителем её памяти.

Элис стояла, не в силах вымолвить ни слова. Её переполняли чувства: огромное сострадание к нему, к этой потере, которая, видимо, и сделала его уязвимым для гордыни и последующей катастрофы. И понимание. Понимание, что «Особая Тоска» — это не абстракция. Это любовь. Запертая, как и всё остальное в его жизни.

Она подошла к книжной полке, взяла один из ботанических альбомов. На странице с изображением розы был детский, неуверенный почерк: «Адриану от Элизы. Чтобы ты помнил, что и у роз бывают шипы, но это не мешает им быть красивыми».

Она положила альбом на место и подошла к окну. Там, на подоконнике, в маленькой фарфоровой вазочке, стоял засохший, рассыпающийся от времени букетик полевых цветов.

— Она бы хотела, чтобы здесь были свежие цветы, — тихо сказала Элис.

Адриан вздрогнул, как от удара.

— Я… не могу. Приносить сюда что-то извне… это значит признать, что время идёт. А здесь время должно стоять.

— Но оно и так идёт, — сказала Элис, глядя на него. — Солнце движется по комнате. Пыль, хоть её и мало, всё равно оседает. Вы сами только что перелистнули страницы. Время не остановить. Даже здесь. Может, лучше наполнить его чем-то живым, что она любила? Чем засохшим памятником?

Он молчал, глядя на засохший букет. Потом кивнул, почти незаметно.

— Возможно, вы правы. Вы… часто бываете правы в таких вещах. Невыносимо земных вещах.

Он вышел из комнаты, оставив дверь открытой. Элис последовала за ним. На пороге он обернулся, ещё раз бросив взгляд на залитую солнцем комнату, и тихо сказал:

— Спасибо. За то, что не убежали. И за бал. И за… то, что заставили меня открыть эту дверь. Возможно, Тоске тоже нужно иногда проветриваться.

Они вернулись в основную часть дома, и он запер дверь на ключ, но на этот раз не с тем окончательным щелчком, а как-то более мягко, будто оставляя её приоткрытой в своём сознании.

Вечером того дня Элис, выйдя в ещё не полностью потемневший сад, собрала несколько первых, робких фиалок, пробивающихся у корней старой липы, и остролиста с ярко-красными ягодами. Она не стала отпирать дверь. Она просто поставила маленький, свежий букет на пол перед дверью в Западное крыло. Не для того, чтобы заменить старый. А как напоминание. Напоминание тому, кто внутри, и тому, кто снаружи, что жизнь, хоть и хрупкая, продолжается. Даже в тени проклятия. Даже в комнате застывшего солнца.

На следующее утро букета на полу не было. А на подоконнике в комнате Элизы, если заглянуть в замочную скважину (что Элис, конечно, не сделала), в той самой фарфоровой вазочке стояли свежие фиалки, а засохший букет исчез. И Особая Тоска, казалось, вздохнула чуть тише, а в своём запахе приобрела лёгкий, весенний оттенок.

Глава 17

Открытие комнаты Элизы стало поворотной точкой. Для Элис это было как будто она получила доступ к самому сердцу крепости — не к тронному залу с его церемониями и защитами, а к тихой молельне, где хранилась самая большая реликвия: его способность любить и страдать по-человечески. Его рассказ о сестре, лишённый сарказма, его дрожащие пальцы на страницах её нот — всё это подтверждало её догадки. Он не был бесчувственным призраком. Он был раненым, глубоко любящим человеком, замороженным во времени и своём горе.

И с этим знанием пришла новая, опасная уверенность. Она прочитала условие проклятия сотню раз: «…пока живая душа не полюбит тень, что ты стал». Любовь была ключом. Но что, если… что, если это работает в обе стороны? Что если её чувства каким-то образом уже начали влиять на проклятие? Может, оно уже ослабевало? Она вспоминала, как он улыбался у ручья, как танцевал с ней, как ревновал с помощью мышей. Разве это не признаки оттепели?

Ей нужен был эксперимент. Научный, жестокий и необходимый. Если её любовь (или её зарождающаяся, пугающая привязанность) как-то ослабляла цепи, то её отсутствие должно было бы их усилить. Она решила отступить. Стать холодной, отстранённой, такой, какой была в первые дни. Посмотреть, как он отреагирует. И, главное, почувствует ли дом эту перемену? Усилится ли Тоска? Станут ли стены ещё более давящими? Это был рискованный план, граничащий с безумием, но она была одержима идеей доказать свою теорию. Ради него. Ради их обоих.

Она начала на следующее утро. Когда принесла завтрак (овсянку с мёдом и ягодами — он начал её есть без возражений), она не улыбнулась. Не сказала «доброе утро». Просто поставила поднос, кивнула и вышла. Она видела, как его брови слегка приподнялись в недоумении, но он ничего не сказал.

В течение дня она избегала его. Если он был в библиотеке, она убиралась в другом крыле. Если он выходил в сад, она возвращалась в дом. Она отвечала на его редкие вопросы односложно, без той самой «невыносимой земной» теплоты, которую он, казалось, уже начал ожидать.

— Вы сегодня не в духе, мисс Хоторн? — спросил он за обедом, когда она принесла суп. В его голосе не было насмешки, было лёгкое, настороженное любопытство.

— Всё в порядке, сэр, — ответила она без выражения, глядя куда-то мимо его плеча.

Он больше не спрашивал.

Людвиг чувствовал перемену сразу. Его острый, вековой инстинкт хранителя уловил диссонанс.

— Вы ссорились с мастером? — напрямую спросил он её на кухне, когда она молча мыла посуду.

— Нет, — ответила она.

— Тогда что это за спектакль? Вы ведёте себя как… как до вас. Как все они. — В его голосе прозвучало неодобрение.