Фиалковый роман - Манна Небесная

— Жить дальше?! — он вскочил. — Ты вообще способна думать о ком‑то, кроме себя?!

Владимир Владимирович медленно отложил вилку и обвёл взглядом сына и невестку. Его голос был холодным и жёстким, но в нём звучала не просто властность — в нём была боль отца, вынужденного напоминать сыну о долге.

— Вы сейчас же прекратите этот цирк. Прямо здесь. Прямо сейчас.

Он сделал паузу, глядя Андрею прямо в глаза.

— А ты послушай меня внимательно. Я понимаю твою боль. Но твоя скорбь не даёт тебе права вести себя как избалованный ребёнок. Ты мужчина. И ты несёшь ответственность за свою семью.

Он перевёл взгляд на Катю.

— А ты… ты умная девочка. И ты выбрала очень выгодную партию. Семья Воронцовых — это имя, это деньги, это положение. Неужели ты думаешь, что я позволю тебе всё это разрушить из‑за твоей глупости или несдержанности моего сына?

Он снова посмотрел на Андрея.

— Если ты хочешь ссориться со своей невестой — ссорься, наедине.

За столом снова повисла тишина, но теперь она была другой — тяжёлой и звенящей, полной невысказанных слов и невыплаканных слёз. Аргументы были исчерпаны. Катя сидела бледная, но с упрямо сжатыми губами. Андрей смотрел в свою тарелку, его кулаки были сжаты так сильно, что побелели костяшки пальцев. Он проиграл этот бой.

***

Мир Андрея раскололся в тот день, когда пришло известие о гибели Сергея. Не просто изменился — перестал существовать. Всё, что было до этого, казалось теперь чужим, выцветшим кадром из старого фильма, который кто‑то случайно прокрутил перед его глазами. Он потерял не брата, не друга — он потерял половину себя. Ту часть, что всегда была рядом, с которой он делил всё: от детской кроватки до первых секретов, от школьных шалостей до взрослых амбиций. Сергей был его отражением, его вторым «я», его совестью и соперником в одном лице. И вот это зеркало разбилось вдребезги, оставив Андрея наедине с уродливым, искажённым осколком собственной жизни.

Он не помнил первых дней. Они прошли в каком‑то липком, сером тумане из соболезнований, рукопожатий и тихого плача матери. Он механически выполнял то, что от него ждали: кивал, пожимал плечами, говорил какие‑то слова. Внутри же была гулкая, звенящая пустота — словно кто‑то вынул из него душу, оставив лишь оболочку. А потом наступила тишина. И в этой тишине на него обрушилась реальность — жестокая, беспощадная, безжалостная.

Единственным способом заглушить этот невыносимый звон в ушах стал коньяк. Сначала по вечерам — чтобы уснуть и не видеть снов, в которых Сергей был жив и смеялся, хлопал его по плечу, говорил что‑то ободряющее. Потом — с утра, чтобы просто встать с кровати и не закричать от боли, которая, казалось, пронизывала каждую клетку его тела. Вскоре он уже не различал времени суток. Его огромная квартира в центре Москвы превратилась в склеп — не место для жизни, а усыпальницу его прежней души.

Плотные шторы были вечно задёрнуты, отсекая солнечный свет, который казался ему оскорблением. Как может солнце светить, когда его брат лежит в холодной земле? Как могут люди смеяться, ходить в рестораны, строить планы, когда мир для него рухнул? Андрей забросил всё. Его карьера, блестящая и стремительная, рухнула в одночасье. Звонки партнёров и коллег оставались без ответа — он просто не мог заставить себя говорить о работе. Всё это казалось мелким, ничтожным и бессмысленным по сравнению с той бездной, что разверзлась у него внутри.

Он обрюзг, перестал следить за собой. Щетина превратилась в неопрятную бороду, дорогой халат был испачкан и помят. Из зеркала на него смотрел незнакомый, опустившийся человек с потухшими глазами — словно кто‑то взял и стёр прежнего Андрея, оставив лишь жалкую тень.

В этом аду была ещё одна мучительница — Екатерина. Его невеста. Или та, что считала себя таковой. Она ворвалась в его скорбное уединение со своими требованиями, планами и истериками — словно сама смерть брата была для неё лишь досадным препятствием на пути к заветной свадьбе.

— Андрей! Ты слышишь меня?! — её голос звенел от негодования, разрезая тишину комнаты, которую Андрей привык считать своим убежищем. — Так больше продолжаться не может! Ты уже две недели не появляешься в клинике! Ты не звонишь мне, мы никуда не ходим вместе. А свадьба? Наша свадьба! Ты обещал! Гости ждут! Платье готово!

Он молча смотрел на неё, сидя в кресле с бокалом в руке. Она казалась ему инопланетянкой — существом из другого мира, где смерть близкого человека — лишь повод для переноса торжества. Как можно говорить о каком‑то платье, о гостях, о банкете? Неужели она не понимает, что его мир рухнул? Что ему физически больно от её голоса, от её напора, от того, как она пытается вернуть всё к прежнему порядку, когда прежний порядок перестал существовать?

— Я ничего не хочу, Катя, — его голос был хриплым и безжизненным, словно принадлежал не ему, а кому‑то другому.

— Не хочешь?! — она всплеснула руками, и в этом жесте было столько театральности, что Андрею стало почти смешно сквозь свою боль. — А чего ты хочешь?! Сгнить здесь заживо?! Превратиться в алкоголика?! Сергей бы этого не одобрил!

Упоминание брата стало последней каплей. Андрей медленно поднял на неё тяжёлый взгляд, и в нём впервые за долгое время вспыхнула искра — но не жизни, а ярости.

— Не смей… — прорычал он, и голос его дрогнул от сдерживаемых эмоций. — Не смей говорить мне, что бы одобрил или не одобрил Сергей. Ты ничего о нём не знала. Ты вообще никого не знаешь, кроме себя.

Екатерина осеклась, но лишь на секунду. Её лицо исказилось от обиды и гнева.

— Я твоя невеста! Я имею право знать! Я устала быть посмешищем для всех! Мои подруги смотрят на меня с жалостью! Отец — с разочарованием! А ты… ты просто жалок!

Она выбежала из комнаты, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла. Андрей даже не пошевелился. Он лишь сделал большой глоток из бокала. Жидкость обожгла горло, но принесла лишь секундное облегчение — как и всегда.

Он остался один. Снова. Екатерина ушла, забрав с собой остатки того мира, который он так ненавидел сейчас, но который был единственной ниточкой, связывающей его с реальностью.

Ночью он проснулся от собственного крика. Ему снилось, что они с Сергеем снова мальчишки, бегут по