Пока не развели мосты - Анна Аникина

известен громким голосом и широким использованием ненормативной лексики), хоть и минер. Матом разговаривать мог. Но если это место Алла считала домом, то надо иметь уважение. Исключительно ради Аллочки и её спокойствия.

Ирина внушительной кормой хотела оттереть Бодровского к двери. Но Юра сделал крохотный шаг вперёд мгновением раньше. Мачехе Аллы пришлось чуть попятиться. У нее за спиной маялся Аллин отец, будто что-то хотел сказать, но не решался.

Всё это напоминало ему знаменитый инцидент на Чёрном море, который обсуждался на занятиях по морскому праву ещё в Нахимовском, когда сторожевой корабль «Беззаветный» совершил навал на крейсер ВМС США «Йорктаун», так как американские корабли демонстративно нарушили экономическую зону Советского союза. Бортанули тогда американцев. Вот и сейчас Бодровский шёл в навал на Аллину мачеху.

— При других обстоятельствах я, возможно, просил бы вашего разрешения на то, чтобы Алла жила вместе со мной, — нарушил молчаливое коридорное противостояние Юра, — Но думаю, что Алла в вашем разрешении больше не нуждается. Ну а я тем более.

Из боковой комнаты появилась Аллочка с жалкой стопкой вещей. Юра распахнул заготовленную сумку.

— Это всё?

Она кивнула.

Юра так и стоял стеной между Аллой и её семьёй, пока она обувалась. Мачеха в бессильной злобе несколько раз делала попытки дернуться в сторону Аллы. Безуспешно.

— Хотя нет, — вдруг звонко и уверенно выдала Алла, — Ещё мамин портрет и альбом с моими детскими фотографиями.

— Жора, не смей. Обойдётся, — предостерегающе почти зарычала Ирина.

— А это с какого парохода такелаж повылез? Вы ей кто? — рявкнул Бодровский прямо у неё над головой, — Сами принесёте, или мне поискать? Только предупреждаю — я буду это делать очень тщательно.

Аллочкин отец уже метнулся в комнату и вынес то, что просила дочь, раньше, чем Юра договорил.

— Спасибо, — прошептала Алла, прижимая к себе драгоценную ношу, и уже была готова расплакаться.

— Вот это ещё, — Аллин отец отдал Юре сим-карту от разбитого телефона.

Ирина, непонятно зачем, сделала ещё шаг в сторону Аллы. Та отшатнулась, как от ядовитой змеи. Юра успел в тесном коридоре одним движением убрать Аллу себе за спину.

— Ещё паспорт, — почти безнадёжно пискнула Аллочка.

— Бери.

— Он у Ирины.

— Паспорт, — Юра требовательно протянул ладонь.

— Подавись, — выплюнула Ирина, — почти швыряя Аллочкин паспорт в Бодровского.

— Он, кстати, не действителен, — не удержалась Алла.

Ирина побагровела.

— Мы уезжаем. Ещё раз дернитесь любой частью тела в сторону Аллы, разбомблю к чертям, — Бодровский вынес решение таким тоном, что даже Ирина попятилась и чуть не споткнулась об собственную обувь.

— Фарватер-то протральте. А то с вашим дифферентом на корму..., — выдал Юра, буквально вынося Аллочку из квартиры.

Только оказавшись на улице, Алла поняла, что почти не дышала всё это время. Понемногу пускала кислород в лёгкие, чтобы не рухнуть. Плакать хотелось, но глаза были сухие и язык не ворочался что-то сказать.

За эти несколько минут дома до Аллы дошло, что и брать-то ей особо нечего. Документы. Флешку с набросками диплома и несколько жалких тряпочек. Хорошо, что додумалась забрать фотографии.

— Поехали, — Юра усадил её в машину.

Алла обессиленно прислонилась к оконному стеклу лбом. Всё. Уже всё. Ее больше не обидят и не унизят. Но почему же так муторно на душе?

Глава 58

Юра никак не мог понять, о чем Алла так тяжко размышляла, пока они отъезжали от дома. Её определённо нужно было отвлечь. Ведь это по сути её отъезд в новую жизнь, в которой нужно будет решить миллион не самых простых вопросов.

Алла старательно вглядывалась в пейзаж. Они отъехали от детской площадки, где мама когда-то качала её на качелях. А вот за той аркой был её детский сад. По Малому проспекту она сотни раз ехала в трамвае. Шестой трамвай — до Финбана*, сороковой — до Тихорецкого.

Воспоминания яркими картинками неслись в голове со страшной скоростью. В глазах наконец спасительно защипало. Слёзы — это хорошо. Глядишь, станет чуть легче.

Юра молчал. Да и что тут скажешь. Нелюбовь подчас бывает очень сильной и ранящей. Нелюбовь — это не отсутствие любви. Это такое отдельное чувство. Суровое и колкое. Лечить её можно, наверное, только антидотом — настоящей любовью. В комплексе с нежностью, доверием и терпением. Для своего Эльфа он готов хоть к реанимационным мероприятиям.

По Университетской набережной они уже подъехали к Дворцовому мосту. Алле никогда не удавалось остаться равнодушной к этому виду: с одной стороны Стрелка Васильевского острова, с другой — Петропавловская крепость, напротив — Зимний дворец. Между ними — Нева. Быстрая. Мощная.

Машина въехала на мост в общем потоке, но у Аллы возникло ощущение, что вот сию минуту, в едва наметившихся пасмурных сумерках мост разойдется прямо у них за спиной, отрезая дорогу назад. Чувство было настолько реалистичное, что Алла даже обернулась.

Нет, мост был на месте. Поток машин с горящими фарами сзади, поток с красными стоп-сигналами — впереди. Ничего не случилось. Жизнь города текла в прежнем субботнем ритме.

— Хочешь, сходим в галерею на Большой Конюшенной? Мама сказала, там выставка. Потом зайдём куда-нибудь. Надо пообедать.

Алла с трудом представляла, что сможет сейчас что-то разглядывать, а уж тем более есть. Внутри была гигантская дыра. Особенно жутко было вспоминать папин взгляд. Тоскливо-покорный. Но было в нём что-то такое, из-за чего Алла не могла ненавидеть отца. Ирину — да, могла. Она ненавидела мачеху сейчас особенно яростно. А вот папа... За годы после смерти матери Алла так и не смогла понять, что же его сломало. Ведь это он должен был стать ей опорой и поддержкой. И тогда сейчас Юра всерьёз просил бы у него руки дочери. Как у нормальных людей это бывает.

Юра поставил машину. Помог Алле выбраться. В сапожках на каблуках и новом пуховом пальто было непривычно. Отражение в ближайшей витрине явно делало ей комплимент. Что ж. Как там говорили немецкие философы про бытие и сознание? Раз у неё теперь бытие новое, то и с сознанием пора что-то делать.

В небольшой фотогалерее было уютно и тепло. Фотографии в разных техниках впечатляли. Они переходили от одной работы к другой, читая описание. Пейзажи и натюрморты. Цветные и черно-белые. Цифровые, пленочные и еще неведомые им способы сохранения изображения. Застывшие эмоции. Замершее время. Остановленное движение.

Юра в основном разглядывал Аллочку. Её тонкий профиль, глаза, полные чувства и интереса. Изящные линии тела и плавные движения.

Внутри неё явно произошёл какой-то перелом. Будто Дворцовый мост стал границей между прошлым и настоящим. И сейчас рядом с