Так сказали звёзды - Ангелина Ромашкина

– Почему они должны нам помогать? – хмыкнула Юля, посмотрев на меня так, будто я сморозила несусветную глупость.

Марина продолжала резать сыр и аккуратно складывать его на тарелку.

– Ну как… – Я скрестила руки на груди. – Тусовка общая. А напрягаетесь тут только вы. – Я намекала не только на то, что девочки занимались приготовлением еды, пока пацаны веселились в гостиной (судя по их дикому хохоту), но и на их вычурные наряды – они старались изо всех сил понравиться парням. В то время как парни выглядели так, будто только-только вернулись со стрелки. Как бы сказала Светка, их образы никак не мэтчились друг с другом.

– Если мой Слава начнет готовить, мы тут все траванемся, – громко ответила Катя, пытаясь отмыть сковороду от нагара и копоти.

– Вот-вот, – поддержала ее Юля, все так же жуя мандарин.

Марина же молчала как партизан.

– Девчонки, вам помочь? – В дверном проеме показалась кудрявая голова Дани. – Чем это у вас тут во… пахнет, – откашлялся он.

– Привет, Дань. – Марина засияла ярче елочной гирлянды, заправив прядь рыжих волос за ухо. На девчачьем языке это означало одно: «Ты мне все еще нравишься». Она наконец перестала возиться с сыром и уставилась на Даню.

– Мариш, не знал, что ты здесь. – Он улыбнулся. Чем еще больше разозлил меня.

Мариш? Какого черта вообще? Я, значит, для него Стрельникова. А какая-то девица из прошлого «Мариша»? Серьезно?

– А я не знала, что ты здесь.

Ее тихий тонкий голосок начинал меня раздражать с каждой секундой все больше и больше.

Катя продолжала мыть посуду. А Юля с интересом смотрела то на Даню, то на Марину.

– Что парни делают? – вклинилась я.

– В карты собираются играть. Наша новогодняя традиция со школы, – пояснил Даня и стянул с тарелки кусочек сыра.

В карты, значит. Хорошо устроились.

– Надеюсь, сегодня обойдетесь без прыжков с балкона, – со знанием дела произнесла Марина.

А мне захотелось выхватить из рук Кати губку и смыть с глаз Мариши эту слащавую нежность.

– Тебе сделать бутерброд с сыром и зеленью, как ты любишь?

– Я тоже буду играть в карты, – выпалила я, пока Даня не успел ответить, и резко встала из-за стола. Казалось, если я останусь здесь и начну смотреть, как Мариша делает бутерброд Дане, то сгорю дотла от злости, как несколько минут назад шампиньоны на сковороде.

– Если проиграешь, придется прыгать с балкона в сугроб, – сказала Юля и впервые с момента нашего знакомства посмотрела на меня с пытливым искренним удивлением, без раздражения и ревности.

– Значит, прыгну. – Я прошла мимо Дани, слегка толкнув его плечом. Раздражение плескалось и пузырилось в моей груди.

– Ев, подожди, – услышала я за спиной и уверенным шагом двинулась в гостиную, где на большом цветастом ковре сидели трое парней.

Ждать тебя Мариша будет, а я никого ждать не собираюсь, хотелось ответить мне. Но я лишь нацепила на лицо улыбку перед тем, как сказать:

– Я с вами.

– Я тоже. – Я обернулась на знакомый хриплый голос. Даня с укором смотрел на меня.

Глава 20. Даня

Меньше всего мне хотелось тащиться на вечеринку к Антону Симонову. Антоха был неплохим парнем, но вот его девушка, Юля Уварова, та еще штучка. Она вечно пыталась всех столкнуть лбами и устроить скандал.

В девятом классе Уварова пустила слух по нашей параллели, что Марина Абрамова безответно влюблена в меня – да не просто влюблена, а одержима мною. Юля сочинила историю о том, что у Марины дома сооружен целый алтарь для того, чтобы приворожить меня. Какие глупости. Абрамова всегда была тихой, спокойной девчонкой – практически невидимкой, она и мухи-то никогда не обидит. Естественно, я в это не поверил, в отличие от наших одноклассников, которые стали насмехаться над ней и злобно шутить.

Любая другая девчонка, такая как Ева, дала бы обидчикам и сплетникам отпор, но Марина замкнулась в себе и перестала ходить в школу. Никому из наших одноклассников даже дела до этого не было, они продолжали плести клубок из сплетен, придуманных Юлей.

Я же оказался единственным, кого волновало, почему наша одноклассница две недели не ходит на занятия. Да и моя бабушка не на шутку забеспокоилась о пропаже Марины, так как помогала ей готовиться к выпускным экзаменам по русскому и литературе. Я пришел к Марине домой и понял, что дела обстоят хуже, чем я и бабуля думали. Марина ни под каким предлогом не хотела возвращаться в школу, она умоляла свою маму забрать документы и переехать в город. Я до сих пор помню ее голубые полупрозрачные глаза, полные слез, и длинные трясущиеся пальцы, которые она от волнения прятала в рукава свитера, когда говорила. Она боялась, что ее будут звать «ведьмой» до самого выпуска и без конца тыкать тем, что таких, как она (рыжих ведьм), в Средневековье сжигали на костре.

Конечно же, никакого алтаря в ее вполне себе обычной – такой же неприметной, как и ее хозяйка, – комнате не оказалось. В тот момент мне стало нестерпимо жаль Марину, и я решил, что должен как-то помочь. Почему-то мне казалось, что в случившемся есть часть моей вины. Вероятно, потому, что в клубок из этой ужасной сплетни вплели мое имя. Я предложил тогда Марине сказать всем, что мы в самом деле встречаемся.

Мы договорились держаться в школе вместе. При всех я называл ее Маришей (с тех пор это как-то по-дружески вошло в привычку), иногда для правдоподобности брал за руку и таскал на плече ее бордовый, с черными бантиками, портфель. Но по-настоящему мы никогда не встречались. Только делали вид, чтобы коршуны перестали кружиться над ее рыжей, выцветшей, как осенние листья, макушкой.

Только Витька и Антон знали правду о наших фальшивых отношениях. Они по-пацански поклялись не рассказывать никому правду. И сдержали свое слово. Поэтому многие до сих пор думают, что я и Мариша когда-то были парой.

Марина никогда не нравилась мне как девушка, ведь я продолжал мечтать о том, что когда-нибудь смогу встретить свою принцессу Ирину. Хотя сложно было отрицать то, что Марина симпатичная девушка. Но ее красота не очаровывала, не цепляла меня – она была как великолепная картина в темной комнате: незаметная, практически невидимая.

Марина много читала, но держала все накопленные знания внутри себя – никогда не вступала в споры и беседы, редко выходила к доске.