Ромашки для Наташки - Екатерина Мордвинцева

— Я помню, — его голос тоже начал повышаться. — Но у меня есть обязательства. Парк нужно сдать к маю. Если я не доделаю, подведу заказчика, подрядчиков, свою команду. Я не могу все бросить.

— Я не прошу тебя бросать! — я ударила ладонью по столу, и чашки подпрыгнули. — Я прошу тебя беречь себя! Не пить кофе литрами! Не работать по шестнадцать часов! Не забывать есть! Это так сложно?

— А ты? — он встал, и я увидела в его глазах злость. Ту самую, которую я заметила в первые дни в больнице. — Ты себя бережешь? Ты ешь? Ты спишь? Ты не работаешь сутками? Ты что, забыла, как я привозил тебе ужины, потому что ты не могла выйти из реанимации?

— Это другое, — сказала я, чувствуя, как аргументы тают.

— Другое? — он усмехнулся. — Почему другое? Потому что ты врач, а я архитектор? Потому что ты спасаешь жизни, а я просто строю парки?

— Не «просто», — я сжала кулаки. — Но ты знаешь, что у тебя было. Ты знаешь, что твое сердце не выдержит такого ритма. Я вижу, как ты бледнеешь. Как ты трешь грудь. Как твой пульс поднимается до девяноста. Я вижу это каждый день и ничего не могу сделать, потому что ты не слушаешь!

— Я слушаю, — сказал он, и его голос стал тише, но в нем появилось что-то, чего я раньше не слышала. Усталость. Бесконечная, тяжелая усталость. — Я слушаю тебя каждый день. Ты говоришь мне, что я не берегу себя. Что я убиваю свое сердце. Что я не ценю твои труды. Но ты не понимаешь, Натали. Ты не понимаешь, что это для меня значит.

— Что значит? — спросила я. — Что значит убивать себя?

— Значит быть нужным, — он посмотрел мне прямо в глаза. — Ты спасаешь жизни. Ты нужна сотням людей. А я? Я строю дома. Я создаю места, где люди будут жить, гулять, растить детей. Если я не доделаю этот парк, если я подведу заказчика, если я скажу «я не могу, у меня сердце», что тогда? Кому я буду нужен? Никому. Я стану никем. Инвалидом, который сидит дома и боится выйти на улицу, потому что его сердце может остановиться.

— Ты не инвалид, — сказала я, чувствуя, как злость начинает смешиваться с чем-то другим. С болью. — Ты человек, который перенес инфаркт. И который должен заботиться о себе, чтобы жить дальше. Я не прошу тебя бросать работу. Я прошу тебя не убивать себя.

— А если я не могу иначе? — он отвернулся к окну. — Если я не умею работать медленно? Если я не умею быть… таким, как ты хочешь?

— Я не хочу, чтобы ты был другим, — я подошла к нему, коснулась плеча. — Я хочу, чтобы ты был живым.

— Живым, — он усмехнулся, не оборачиваясь. — Ты говоришь, что я живой. А сама? Ты живая? Ты работаешь сутками, забываешь поесть, спишь по четыре часа. Ты что, думаешь, я не вижу? Ты что, думаешь, я не волнуюсь? Каждый раз, когда ты задерживаешься в больнице, я сижу и жду. Каждый раз, когда ты приходишь бледная, я боюсь, что ты упадешь. Но я молчу, потому что знаю: это твоя работа. Это твоя жизнь. И я не имею права ее менять. Но ты имеешь право менять мою?

— Я не меняю, — сказала я, чувствуя, как голос начинает дрожать. — Я прошу тебя…

— Ты просишь меня стать другим, — он повернулся, и я увидела его глаза. В них не было злости. Была боль. — Ты хочешь, чтобы я перестал быть тем, кто я есть. Чтобы я сидел дома, пил чай, измерял давление и ждал, когда ты придешь. Чтобы я был удобным. Ты говорила, что ты неудобная. А я? Я удобный? Я — твой пациент, которого ты можешь контролировать?

— Нет, — я отступила на шаг. — Я не…

— Да, — он провел рукой по лицу. — Ты видишь во мне пациента. Ты всегда видела. Ты слушаешь мое сердце, измеряешь давление, считаешь пульс. Ты — мой врач. И ты никогда не перестанешь быть моим врачом.

— Это неправда, — я чувствовала, как к горлу подступает ком. — Я люблю тебя. Не как врача, а как…

— Как? — спросил он. — Как женщина, которая хочет меня контролировать? Как женщина, которая боится меня потерять, поэтому душит своей заботой?

Я смотрела на него и не узнавала. Человек, который стоял передо мной, был не тем Михаилом, который дарил мне ромашки и рисовал цветущие ветки. Это был другой человек — уставший, загнанный, защищающийся.

— Я не душу, — сказала я тихо. — Я просто хочу, чтобы ты был здоров.

— А я хочу, чтобы ты перестала быть врачом, — сказал он. — Хотя бы на минуту. Чтобы ты посмотрела на меня не как на пациента, у которого пульс девяносто и синяки под глазами, а как на мужчину, который пытается сделать свою работу. Который устал. Которому нужна поддержка, а не лекции о вреде кофеина.

— Поддержка? — я почувствовала, как что-то внутри меня ломается. — Я тебя поддерживаю. Я жду тебя каждый вечер. Я молчу, когда ты приходишь в три ночи. Я не звоню, не пишу, не требую внимания. Я просто жду. И молчу. А ты? Ты приезжаешь, падаешь на диван и говоришь, что устал. Ты не видишь меня. Ты не слышишь. Ты думаешь только о своей работе.

— А ты? — его голос стал громче. — Ты видишь меня? Ты видишь не пациента, а меня? Ты видишь, что я пытаюсь? Что я устал, но я приезжаю? Что я хочу быть с тобой, но у меня нет сил? Ты видишь, что я люблю тебя? Или ты видишь только свое сердце, которое я, по-твоему, убиваю?

— Я вижу, что ты себя убиваешь! — я не узнавала свой голос — он был чужим, высоким, почти истеричным. — Я вижу, что ты не ценишь ни мои труды, ни свое собственное сердце! Я боролась за тебя в реанимации, я не спала ночами, я вытащила тебя с того света, а ты… ты просто выкидываешь это все на помойку! Ты не бережешь себя, ты не слушаешь меня, ты… ты делаешь все, чтобы я боялась каждый день, что ты не проснешься!

Я замолчала. В тишине, которая наступила, я слышала только свое дыхание — тяжелое, рваное. И его — тоже тяжелое. Он стоял, смотрел на меня, и в его глазах не было злости. Только боль.

— Ты права, — сказал он тихо. — Я не ценю. Я не ценю твои труды. Я не ценю свое сердце. Я не ценю тебя.

— Я