Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

Белокурый был настолько взбешен, что от ярости на некоторое время потерял способность и говорить, и действовать. Девица, нимало не смущенная грубым обращением, заливалась хохотом на другом конце комнаты, и звонкий смех ее звучал маняще и почти совсем по-девичьи.

Почти.

Хепберн перевел дыхание, холодно произнес:

— А под юбками, надо полагать, нож?

— Не, под юбками — член, — отвечал с нахальной усмешкой Робби, Леди-Эллиот. — И тебе бы понравилось, подержись ты за него чуть подольше. Мизерикорд — за корсажем.

Он выудил из-за шнуровки платья тонкий, хищный кинжал, кинул его на стол.

Звякнула и тускло блеснула сталь.

— С чем пожаловал? — спросил Белокурый, и только по глазам, узким и темным от гнева, было видно, какими трудами он зажимает свою ярость в железный латный кулак.

— Есть о чем поговорить… наедине.

— А ты не подумал, что тебе теперь из Хермитейджа уже не выйти?

— Может, и не выйти, да только овчинка стоит выделки, — нимало не смущаясь, отвечал Роберт. — Но, сдается, нет тебе проку в моей смерти. Братья явятся.

— И с ними поговорю.

— Суров не по летам. Поговорить-то поговоришь, а что толку? Давно ли ты тут, граф? Сколько у тебя здесь людей, своих и пришлых? Мы можем выставить до тысячи в поле просто по свисту, а то и поболее, если поклонимся в ноги Бранксхольму да кликнем родню с юга… Сколько ты продержишься в осаде? И надо ли оно тебе вообще? Нет, Белокурый, я пришел не с войной, а без войны.

Это было интересное предложение.

— А отчего бы нам и не повоевать? — поинтересовался Патрик.

— Оттого, что людей у нас в этом случае сильно поубавится, с обеих сторон, причем. И ты еще забыл про Армстронгов, а они-то про тебя не забыли, и тоже в обиде, что ты перекрыл им доступ на прежние пастбища.

Армстронги. Головная боль похуже Эллиотов, как говорил дядюшка-медведь.

— Допустим, я о них не забыл, но тебе что за печаль? Ты пришел с предложением, Роберт? Выкладывай.

— Я могу привести к тебе Эллиотов, — без обиняков сказал Робби, — или, по крайней мере, уговорить их выступить не против тебя, а против Полурылка Армстронга. Если вместе мы наберем тысячи две, то крепко прижмем его на Спорной земле. У нас с Чокнутым Джоном старый счет, который мы всегда готовы подновить. Но я хочу знать, что в случае свары ты не ударишь нам в тыл.

— Это идея твоя или Малыша? — осведомился Белокурый.

Леди-Эллиот фыркнул:

— Ты думаешь, я к тебе пришел по его наущению? Джок никогда не видит дальше собственного носа. Сейчас он горит желанием расквитаться с тобой просто за то, что ты — Босуэлл, и хочешь быть здесь лэрдом.

— А Уилл?

— Уиллу, — тонко улыбнулся Роб, — все равно, с кем рубиться, лишь бы рубиться. Они оба — храбрые парни и отличные воины, но по мне, чем драться с тобой, лучше договориться.

— А с чего ты взял, Робби, что я стану тебе верить?

— С того, что, кабы я пришел от моих братьев, ты был бы уже мертв, — логично отвечал Роберт. — И то, что твои кишки, Белокурый, еще внутри тебя, а не на полу — вполне достаточная рекомендация.

— Допустим. Но ты не любишь братьев, Роб, — заметил Патрик, — ты их даже не слишком-то ценишь, придя договариваться со мной без их ведома. Ладно, мне только на руку. Но тебе-то самому это зачем?

Роберт помолчал минутку, потом вдруг ответил:

— А ты мне нравишься, Босуэлл. Я буду драться вместе с тобой, даже если никто из наших тебя не поддержит. Я не пойду с тобой против них, не надейся, но я и не пойду с ними против тебя. Хочешь — принимай мой клинок, хочешь — откажись, но учти, рука Леди-Эллиот ничуть не слабей, чем лапы моих старших братьев. Я тебе пригожусь, Белокурый.

— Не знаю, что мне мешает убить тебя, парень, — пробормотал Патрик, ошеломленный его признанием. Он заметил, как Робби поглядывает на него при встрече, но не придавал этому особого значения, и сию минуту не мог решить — считать ли ему себя кровно оскорбленным или просто посмеяться.

— Не, можешь попробовать, конечно, — флегматично согласился Робби, — но, может, у меня еще один ножичек — в чулке… и потом — за что убивать-то, за слова?

Стоящий напротив Хепберна Леди-Эллиот выглядел, как девица, и голос у него был вчистую девичий, мелодичный, и рожица лукавая и кокетливая, и при том Патрик знал, что на совести этого внешне безобидного, обаятельного парня, разве что двумя годами старше Белокурого, уже человек двадцать христианских душ.

— Ты и чулки носишь? — спросил Патрик, находясь еще в несколько пограничном состоянии ума: его не покидало ощущение нереальности происходящего.

— Ношу, конечно! — с готовностью отвечал Леди-Эллиот.

И задрал подол до подвязки. Голенастая и волосатая, но ровная нога в чулке, вышитой лентой перехваченном выше колена — этого зрелища Белокурый уже не выдержал, фыркнул, и оба заржали в голос.

— Послушай, Робби, — сказал, вволю отсмеявшись, Хепберн. — Предложение лестное, что и говорить, но ничего не выйдет. Тебе наша сделка без надобности — мне по вкусу девчонки.

— Слухи, стало быть, врут?

— Слухи всегда врут, Роберт… — отвечал Патрик, хмурясь, — ты и так выставил меня идиотом…

— Я? — удивился Робби. — Нечего лапать каждую встречную девку!

— Я ценю то, что ты меня не зарезал, но проваливай подобру-поздорову. Нет нужды злить меня лишний раз. Что до твоего предложения, так я подумаю и дам знать. Худой мир с вами, конечно, лучше доброй ссоры, но еще два-три твоих намека, и я не посмотрю, что ты там носишь в чулках. Я слушал тебя достаточно, я должен подумать.

Роберт усмехнулся, кивнул, но суровый тон Белокурого произвел на него мало впечатления:

— Так помни — я согласен быть у тебя капитаном, если позовешь, — и с этими словами исчез. Только юбки прошуршали, будто и впрямь комнату покинула женщина.

Босуэлл остался один, раздраженный и озадаченный.

На столе тускло поблескивал кинжал Эллиота.

27

Когда Болтон вернулся из разведывательного рейда на юг, Патрик вкратце изложил ему предложение Роберта, опустив обстоятельства, в которых оно