Птицы молчат по весне - Ксения Шелкова

Вблизи Сенной площади, где итак-то чистота была редкой гостьей, сейчас и вовсе стоял смрад. Из-под талого снега показывались кучи мусора и нечистот — дворники не успевали их убирать. Впрочем, обитателей этих мест подобная грязь не смущала, они вполне привыкли. А вот пришлые, буде кому нужно побывать в одном из окрестных домов, едва спрыгнув с извозчичьей пролетки или собственной кареты, вынуждены были тщательно выбирать, куда ступать.

Изящно одетая пожилая дама в чёрном вдовьем платье велела остановиться у Обуховской и уверенно направилась во двор. Здесь её уже знали; знали и к кому она ходит. Давно уже не звучали насмешки в сторону странной барыни, которая выглядела столь неподходяще для этого места.

Старушка Макаровна впустила гостью, но как-то неохотно. Дама тоже была невесела.

— Анисья Макаровна, собиралась куда? Прости, что я так вот…

— Ничего, — отвечала старушка. — Ныне, чем весна ближе, тем я, сама знаешь, чаще отлучаться буду. Травы собирать надобно.

— Снег ведь ещё не стаял? — удивилась гостья.

— А я кой-что и под снегом нахожу. — Макаровна нетерпеливо переступила с ноги на ногу, не приглашая даму садиться. — А другой раз, бывает, и с прошлого года останется — и то в дело идёт.

Гостья перевела взгляд на закрытую дверь: за ней будто что-то звякнуло, и кто-то протяжно вздохнул — и тут же всё стихло.

— А как… он? Ты когда уходишь, он что же?

— Спит. Я когда ухожу, он всегда теперь спит, — спокойно ответила Макаровна.

— А про меня не спрашивает? Что говорит-то?

Старушка вздохнула, однако лицо её осталось непроницаемым.

— Он, милая, ничего уже не говорит. Так… рычит будто, а не то — воет.

— Давно? — со страхом осведомилась гостья.

Макаровна снова вздохнула, развела руками.

— Да уж я и не припомню, когда и разговаривала-то с ним.

— То есть… Это значит — уже всё? Он умирает? Или это… Макаровна, я хочу его увидеть, хочу поговорить с ним! Он узнает меня, вот посмотришь!.. — Дама ринулась к закрытой двери.

— Нет.

Старушка преградила дорогу своей гостье и взяла её руки в свои. Она сделала это вроде бы мягко, ласково, но так, что дама решительно была не в состоянии вырваться, и, всхлипывая, словно нашаливший ребёнок, позволила отвести себя в противоположный угол комнаты и усадить.

— Послушай-ка, доченька. Ты мне своего брата вверила, досматривать его мне поручила. Так не мешайся теперь — ты ничего не знаешь, только хуже себе сделаешь. Пыталась я его вылечить как могла: но нет, не вышло.

— Он ведь жив? — сквозь зубы проговорила дама. — Скажи, Макаровна, не обманывай! Я слышала, что он шевелился…

— Жив пока. Но видеть его и говорить с ним уже нельзя. — Старушка сделала паузу. — Нехорошо тебе этакое видеть.

— Макаровна! — зарыдала гостья. — Тогда зачем же его мучить? Дай ты ему какое-нибудь зелье, пусть уснёт себе с Богом! У тебя ведь есть и такие!.. Это и не грех будет, ты сама знаешь — а я лучше на себя всё возьму…

Она порывисто вскочила с кресла и упала перед старушкой на колени. Макаровна минуту подумала, властно подняла даму с пола. Они постояли немного, обнявшись; причём мягкие черты морщинистого лица Макаровны приняли несвойственное им суровое, непреклонное выражение.

— Хорошо, доченька, так и сделаю. Не хотела я этак, но ты права, не должно ему больше страдать — и так настрадался!

Но та не сразу успокоилась, а продолжала плакать, повторяя: «Ты только дай что-нибудь, чтоб ему легко было… Чтоб не болело ничего! Пусть уснёт просто, как младенец невинный! Ведь он невинен, Макаровна, милая!»

Спустя некоторое время истерика затихла — не без помощи спасительных старушкиных зелий. Гостья посидела ещё, уставившись в одну точку. Несколько раз она поднимала глаза и взглядывала на дверь в соседнюю каморку, но уже не покушалась заходить туда.

— Да, Макаровна, а я что пришла-то… Опять за зельем — таким, чтоб раны скорей вылечивало да лихорадку и боль унимало. У тебя всё есть, лучше микстур докторских — в аптеках такого и не найдёшь. — Она проговорила то каким-то усталым, безразличным голосом, как видно, думая совсем о другом.

— Этого, милая, сколько хочешь! — Макаровна слегка улыбнулась, достала несколько скляночек и коробочек, растолковала гостье, что и как наводить.

Та слушала рассеянно, будто ей на самом деле было безразлично, подействует снадобье или нет.

— Зятёк мой отличился, — помолчав, проговорила дама. — Вздумали там дуэль какую-то устроить: на пистолетах стреляться. Вот ему, дураку, и досталось! А по мне, так хоть бы и вовсе ему башку прострелили!

— Так зачем же лечить тогда хочешь? — лукаво усмехнулась Макаровна.

— Мне он не надобен — пускай себе помирает! — злобно бросила гостья. — Так дочка моя, бедняжка, исстрадалась вся, с ног с ним сбилась, спать-есть не может! Говорит, лучше умру, чем смотреть, как Володенька от раны мучается! У него там навроде лихорадка сделалась, воспаление… Доктор что ни день навещает, только толку нет. Я ей пообещала снадобья чудесного достать, что, мол, в один день разлюбезного твоего на ноги поднимем. Так дочь передо мной чуть не на колени: достаньте, маменька, достаньте, сделайте милость Божескую! Вот я и пришла к тебе. Ты, Макаровна, не бойся, я ей про тебя ничего не говорила, да она и не спросила, куда я — не до того теперь…

Старушка понимающе кивнула. Она всмотрелась в исхудалое лицо своей гостьи, отмечая лихорадочный, какой-то тёмный румянец на её щеках.

— Сама-то как? Кашляешь ли ещё?

— Нет уже… Почти нет. Я, Анисья Макаровна, всё, что ты велишь, принимаю, ни на волосок не отступала. Сама ведь знаю — в долг живу. Кроме меня нет у Елены никого. Думала: как устраню ей соперницу, можно и помирать спокойно, а вот нет. Орёл её как раньше на сторону смотрел, так и смотрит — чует моё сердце. Ох, не знаю, чем оно всё кончится… Макаровна, а когда я в следующий раз приду, Илья, он… Он ведь будет уже?.. — она судорожна проглотила комок в горле.

Старушка снова кивнула. Тогда гостья, сделав над собой усилие, подошла к низенькой двери, коснулась её ладонью, прошептала: «Прости меня!» Из-за двери ответом ей была мёртвая тишина.

Дама в чёрном горестно покачала головой, забрала нужные снадобья и вышла, бросив последний взгляд на запертую дверь, что вела в каморку.

***

Анна всё ещё не могла до конца прийти в себя и осознать, что это происходит с