Бывшая жена. Я восстану из пепла - Тая Наварская

я вижу, какой тревогой охвачено впечатлительное детское сердце. Поэтому принимаю решение, не медля, отправиться к Мише в больницу. Пускай я ему уже давно не жена, но дети-то у нас все равно общие. А значит, я не могу просто взять и отмахнуться от его бед.

Сначала заезжаю за машиной, оставленной на офисной парковке, а потом вбиваю в навигатор адрес больницы. По дороге мне звонит Аршавский и довольно участливо интересуется, как у меня дела. Бегло описываю ему вчерашние события и обещаю перезвонить позже. Сейчас мои нервы слишком напряжены, так что поддерживать беседу получается с трудом.

Когда я подхожу к регистратуре и объявляю о своих намерениях, выясняется, что Кати в больнице еще нет. Но тем не менее медсестра без лишних вопросов провожает меня к Мише, который, по ее словам, уже находится в сознании.

Перешагивая порог палаты, я испытываю смесь страха и паники. Меня колотит крупная дрожь, а руки болезненно немеют. Но я прячу неудобные чувства в самый дальний уголок души и, нацепив на лицо маску невозмутимого спокойствия, приближаюсь к Мишиной койке.

Бывший муж выглядит плохо. Очень-очень плохо. Его лицо отекло от многочисленных ссадин и ушибов, под глазами залегли темные синяки. Торс затянут специальным медицинским корсетом, тело практически обездвижено. Сломанная нога загипсована и подвешена на специальном устройстве. В кожу воткнуто куча катетеров и трубочек, очевидно, обеспечивающих процесс подачи необходимых лекарств и обезболивающих.

Миша скашивает глаза, и его мутный взгляд фокусируется на мне. Я не знаю, понимает ли он происходящее и способен ли поддерживать диалог, поэтому решаю начать с малого:

— Миша, это я, Аделина. Ты меня узнаешь?

Обескровленные губы бывшего кривятся в неком подобии ухмылки, а затем слуха касается вполне членораздельное:

— Я ушиб спину, а не голову, Адель.

Я издаю вздох облегчения.

Ну слава богу! Значит, он, по крайней мере, в своем уме!

— Ты не на шутку нас напугал, — говорю я, вглядываясь в его измученное лицо.

— Знаю. Я и сам нехило напугался.

Потоптавшись на месте, я замечаю стоящий у стены стул и, придвинув его чуть ближе к койке, принимаю сидящее положение.

На языке крутится уйма слов, которые хочется сказать, но я не знаю, с чего начать. Не знаю, как облечь обуявшие меня чувства в какую-то понятную вербальную форму…

— Ну как ты? — выдыхаю наконец. — Очень больно?

— Пожалуй, больнее еще никогда не было.

Я морщусь. Осознание, что у лежащего напротив человека, переломаны кости, ядовитыми тисками сдавливает сердце.

— Ты помнишь, что произошло? Помнишь детали аварии?

— Смутно, — он с усилием сглатывает. — Помню, как меня вынесло на встречку… Ослепляющий свет фар… Скрежет металла… А дальше обрыв и тишина. В себя пришел уже здесь, в палате.

— Мы с Катей приезжали вчера, — считаю нужным сообщить. — Она принесла тебе вещи и документы… Но к тебе нас не пустили…

— Да, мне передали. Я не так давно очнулся от наркоза.

— Уже успел побеседовать с врачом?

— Угу, — его губы снова кривятся в невеселой усмешке. — Прогнозы, мягко говоря, нерадужные.

— Но ведь шанс на выздоровление есть? — я отказываюсь так скоро принимать поражение.

— Артем Викторович сказал, что о шансах рассуждать пока рано. Надо будет наблюдать за тем, как я восстанавливаюсь после операции, и уже потом делать какие-то выводы. Но пока все довольно паршиво: у меня поврежден спинной мозг, Адель.

Я с силой закусываю щеку с внутренней стороны, чтобы не показать Мише всю степень своего отчаяния. Травмы спинного мозга — штука крайне опасная. Это понятно даже мне, человеку, не имеющему медицинского образования.

— Знаешь, — немного помолчав, я опять подаю голос, — во всем, что касается исцеления, очень важен ментальный настрой. Это я тебе как профессиональный пациент говорю. Раны затягивают, кости срастаются, и даже нервные клетки восстанавливаются. Главное — верить в успех. И бороться за свою жизнь до конца.

Никогда бы не подумала, что Мише пригодятся мои выводы, сделанные за годы изнурительного восстановления после комы, но жизнь полна сюрпризов. В том числе и неприятных. Сейчас мы с бывшим мужем как будто поменялись местами: он прикован к больничной койке, а я пытаюсь подобрать правильные слова, чтобы утешить и приободрить.

Честно? Никогда и никому я бы не пожелала такой участи. Поэтому сочувствие и боль, которые я испытываю при взгляде на пострадавшего Мишу, абсолютно искренни.

Мне правда безумно жаль его. И я очень хочу, чтобы он поправился.

Бывший отводит взгляд к окну и, тяжело вздохнув, интересуется:

— Катя еще не пришла?

— Нет, — отвечаю тихо. — Но уверена, она придет в самое ближайшее время. Вчера она так переживала за тебя…

Еще одна горькая усмешка, исказившая его губы. И еще один обреченный протяжный вздох. А потом глухое и едва различимое:

— Она не ты, Адель. И переживает в первую очередь за себя.

Глава 41

Новая неделя безжалостно захватывает меня в водоворот рабочих будней. Проекты, отчеты, совещания, бесконечные мозговые штурмы — я так глубоко погружаюсь в созидательный процесс, что на личную жизнь практически не остается времени. Однако это не мешает мне периодически вспоминать слова Михаила, брошенные в больничной палате: «Она не ты, Адель. И переживает в первую очередь за себя».

Тогда я смутилась и не стала уточнять, что означает эта странная фраза. Мне казалось, что обсуждать с бывшим мужем его нынешнюю жену как-то не очень… уместно. Поэтому сделала вид, что не придала значения его реплике и спешно перевела тему в более безопасное русло.

Мы с Михаилом поговорили еще немного, а затем в палату ворвалась припозднившаяся Катя, и я решила больше не задерживаться. Да и зачем? Все, что было нужно, я уже узнала. Посильную поддержку пострадавшему оказала. А дальнейшие действия — обязанность жены, коей я больше не являюсь.

И все же слова бывшего мужа, пропитанные безнадежностью и каким-то едва уловимым отчаянием, занозой застряли у меня в памяти. Что же он все-таки имел в виду? Что разочаровался в Кате и их браке? Или просто подчеркнул факт того, что мы с ней разные? Хотя это и так всегда было ясно…

Поймите правильно, я давно отпустила. И Михаила, и наше прошлое. Я выдирала его из сердца с болью, с кровью, с жилами, но мне все же удалось сделать это. Удалось смириться и начать жизнь с чистого листа. Без сожалений и пустых обид.

Но когда я увидела бывшего мужа на больничной койке — измученного и морально подавленного — во мне что-то шевельнулось. Что-то давнее, застарелое, почти забытое…

Жалость? Или отголоски былых