Если бы не моя малышка - Кейт Голден

18

Я понимаю, что мы приближаемся к Мэну, потому что дорогу больше не окаймляют сияющие деревья и белые бабочки — вместо этого впереди простирается огромное, сверкающее летнее море. На холмах слева тянутся идиллические домики в стиле Кейп-Код, словно со страниц романов Стивена Кинга, а справа — скалистый берег, усеянный водорослями и малышами с совочками.

Пасторальный прибрежный городок. А вдали — возвышается белоснежный маяк, стоящий на рваном обрыве.

— Вот это да, — вырывается у меня, прежде чем я успеваю осознать, что сказала это вслух.

Но Том тоже смотрит в ту же сторону, зачарованный этой открыткой вживую — соснами на холме, чайками.

— Видела когда-нибудь маяк? — спрашивает он.

Я качаю головой.

— В Черри-Гроув, где со всех сторон суша, в них как-то нет особой нужды.

Том кивает, и я думаю, что он делает это в такт меланхоличной песне, звучащей из радио, но вдруг он неожиданно сворачивает с трассы направо и поднимается по холму к смотровой площадке.

Я подаюсь вперёд, а спустя секунду остатки похмелья снова обрушиваются мне в голову. — Что ты делаешь? У нас же концерт.

Том демонстративно вдыхает лёгкими свежий морской воздух.

— Не каждый день выпадает шанс увидеть Атлантику с такой высоты. Всего минуту.

У меня не остаётся слов — я просто сижу и смотрю, как мы поднимаемся над побережьем под звучание мягкого хора из динамиков и под размеренные удары волн, набегающих на берег, будто сонные вдохи. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Когда мы останавливаемся у маяка, Том даже не поднимает крышу кабриолета и не закрывает окна. Он просто глушит мотор, выходит и обходит машину, чтобы открыть для меня дверь.

— Пойдём, Похмельная Спайси, — шутит он, глядя на мои безумно высокие каблуки, ветер играет его светлыми кудрями. Он протягивает руку. — Тебе не помешает немного морского воздуха.

Кладу ладонь в его — и, покачиваясь, пробираюсь сквозь высокую траву, пока мы не останавливаемся перед огромной башней. Я думаю, каково это — смотреть на мир с такой панорамы. Что это может поставить на свои места. Мой взгляд скользит по окрестным лугам — редким кустам, пустым садовым столам. Рядом, под красной весёлой крышей, стоит дом смотрителя, на дверце которого висит табличка: «Экскурсии и домашнее черничное варенье».

Как только мы останавливаемся, Том отпускает мою руку, и я понимаю, что держал он её только затем, чтобы я не навернулась в этой траве на шпильках. Мысль больно кольнула грудь. Я успела привыкнуть к тому, как уютно ощущается моя ладонь в его большой, тёплой, мозолистой руке. Я бы променяла весь этот пейзаж на ещё одну минуту этого простого прикосновения.

— У нас есть такой же в Керри, — тихо говорит он. Его почти не слышно за шумом ветра и волн. — На острове Валентия. Раньше это был форт семнадцатого века.

— Отличное место для прогулки после свидания у моря, — отвечаю я, заставляя себя оторвать взгляд от горизонта. Поднимаю глаза на Тома — и вижу, как он смотрит на мои губы с такой открытой тоской, что я почти перестаю дышать. Целовать, пока волны разбиваются о берег — именно так он описывал следующий шаг после «прогулки». И вот мы здесь: под сиянием фонаря маяка, среди красных амбарных дверей и бескрайней синевы моря… Идеальный момент, чтобы Том Холлоран меня поцеловал. Я смотрю на его губы в немой мольбе.

Но он лишь откашливается и переводит бурлящий зелёный взгляд обратно на машину.

— Пора?

Я киваю, чувствуя, как внутри поднимается волна разочарования — моя и только моя вина. Том бережно проводит меня обратно к машине, и я стараюсь запомнить каждый миг, когда наши руки всё ещё соприкасаются. Запомнить каждую жилку и веснушку на тыльной стороне его ладони.

К моему удивлению, сильнее всего сжимает грудь от мысли, что наше маленькое путешествие на двоих почти закончилось. Я бы предпочла остаться здесь, на этом каменистом уступе, и слушать, как Том рассказывает мне про старинные форты, — с поцелуем или нет.

Всё, чего я хочу, это провести с ним больше времени. У меня был шанс — и я его упустила.

* * *

Через полчаса Том поднимает крышу машины, выключает музыку, и дневное солнце скрывается за плотными кронами деревьев. Мы оставляем море позади, дорога вновь ведёт нас сквозь густой лес и мимо пустых лугов. Слабый кондиционер не справляется, кожа липнет к кожаному сиденью. Всё, что внутри меня вроде бы начало налаживаться по пути сюда, снова сдвинулось и стало острым. Голова болит. Я скучаю по дому.

— Спасибо, — говорю я, глядя в окно. Зелёное, бурое, асфальтово-серое мелькает мимо в головокружительной ряби.

Когда я поворачиваюсь к нему, лицо Тома спокойно, но по движению его челюсти я понимаю, что мой мрачный тон тревожит его больше, чем он показывает.

— За что?

— За то, что показал маяк. За таблетки. За то, что прикрыл меня на заправке. — Мой взгляд падает на собственные руки. — За то, что позаботился обо мне прошлой ночью.

— Конечно, — тихо отвечает он.

— А после всего… — я качаю головой. — Я не заслужила твоей доброты.

Огромные руки Тома напрягаются на руле старенькой машины. Его ладонь, наверное, могла бы накрыть весь руль целиком.

— Думаешь, я перестану заботиться о тебе только потому, что ты не чувствуешь того же, что и я? — Он вздыхает, но взгляд остаётся устремлён вперёд, на дорогу. — Даже думать не хочу, с какими парнями тебе приходилось иметь дело.

Вот уж действительно, насколько я хороша во всём этом романтическом взаимодействии между людьми: мы целуемся, я его отталкиваю, (возможно) блюю на него, заставляю везти себя через полстраны, а когда он делает что-то доброе или рыцарское — я впадаю в уныние и теряюсь, потому что не знаю, что делать со своими чувствами. Майку, должно быть, понадобилась железная воля, чтобы терпеть меня так долго.

Но избегание Тома ничего не изменило. Как и мой отказ, и попытки утопить чувства в алкоголе. Разве весь этот день не показал, что то, что я чувствую к Тому, не проходит, как бы я ни пыталась от этого убежать? Что мне остаётся, кроме как просто дать этому между нами шанс?

Ленивый летний день медленно перетекает в сумерки, окрашивая салон машины в роскошный оттенок арбузно-розового. Медовые лучи ложатся на скулы Тома, и он словно светится изнутри, как при свете свечи. Машина Ретта Барбера тонет в красках моего зарождающегося