Демонические наслаждения - Марго Смайт

оправится. Даже чувствуя отвратительное присутствие моего Врага, даже ощущая, как слабею от Его попыток изгнать меня, я едва могу сосредоточиться хоть на чём-то, кроме неё. Смертная по своей воле ведёт меня через Его дверь. Она — мой щит, и пока она рядом со мной, я могу идти по этим освященным залам невредимым.

Моё желание к ней слишком необъятно, чтобы человеческий разум мог его постичь, как бесконечный простор вселенной. Ни один смертный мужчина никогда не испытывал того могучего вздымающегося ада, что бушует внутри меня при виде того, как она, шатаясь, обходит алтарь и направляется к каменному кресту в человеческий рост в нише позади него.

Высеченный из цельного блока шапского гранита, этот отдельно стоящий крест является самой древней частью кампуса, на три века старше окружающих зданий. Часовня была возведена вокруг этой реликвии старого монастырского поместья, которая, по слухам, приносит несчастье любому, кто попытается её сдвинуть. Глупые суеверия.

Роксана достигает его как раз в тот момент, когда я прохожу мимо первого ряда скамей. Я замечаю браслет из англиканских чёток, сделанный из гладкого бирюзово-голубого пластика, брошенный на скамье прямо у прохода. Хватаю его и прячу в карман.

Я огибаю угол алтаря. Роксана сбрасывает цепь с плеч, и та падает на пол, с громким лязгом сворачиваясь у её ног. Затем она подходит ближе к кресту, её нога цепляется за цепь, и она спотыкается.

— Дерьмо! — ругается она, а потом заливается смехом, откидываясь спиной на крест.

— Вот так, моя порочная, ругайся! Ругайся! — подбадриваю, широко раскинув руки. — С каждым грязным словом сила Врага слабеет!

— Дерьмо… трах… хуй… пизда, — нараспев тянет Роксана.

Оттолкнувшись от него задом, она отходит от креста и начинает кружиться с раскинутыми руками.

— Конча… щель… ссаки… яйца… о, блядь! — взвизгивает она, когда на этот раз уже по-настоящему, пьяно спотыкается о цепь.

Она едва не падает на пол, но я резко подаюсь вперёд и подхватываю её, все мышцы в теле моего пешки напрягаются. Мои руки смыкаются на её гибком, упругом теле. Жар её кожи и её слабый, мускусный запах почти невыносимы для меня.

Я стону, тяжело дыша, чувствуя, что вот-вот сорвусь за грань рассудка.

— Что не так, Папочка? — мурлычет Роксана, проводя пальцами по моей груди.

Мне не должно так сильно нравиться, когда она меня так называет.

— Встань спиной к кресту и разведи руки, — рычу я ей.

— О-о-о, — певуче тянет она, с затуманенным, расфокусированным взглядом.

Я подвожу её к распятию, прижимая к нему. Она пусто смотрит перед собой, зрачки расширены, дыхание слегка сбивчивое, грудь почти не поднимается несколько ударов сердца, а затем вдруг мощно расправляется в сильном вдохе.

Цепь зловеще звякает, когда я поднимаю её с пола. Когда выпрямляюсь, вижу, что Роксана закрыла глаза, будто засыпает. Но они распахиваются, когда я хватаю её за правую руку, вытягиваю и начинаю туго обматывать цепью вокруг неё и перекладины креста. То же самое повторяю с другой стороны, пока она не оказывается привязанной в позе распятия, едва касаясь пола носками.

— Вот, — достаю из кармана фляжку. — Пей, моя порочная прелесть.

Я отвинчиваю крышку и прижимаю горлышко к её рубиново-красным губам, размазывая помаду. Тонкая шея двигается вверх-вниз, пока она делает глоток. Вероятно, ей хочется ещё, судя по тому, как её лицо тянется вслед за фляжкой, когда я убираю её, а голова наклоняется вперёд.

Но я не позволяю. Вместо этого я выливаю остатки прозрачного алкоголя на её обнажённую грудь и растираю кожу между и под сиськами. Судя по запаху, это палинка, крепкий фруктовый спиртной напиток, который мать Роксаны всегда привозит с собой, когда приезжает в гости.

— Эй, я это хотела, — невнятно бормочет Роксана, но затем резко втягивает воздух, когда я достаю из кармана маленький, богато украшенный нож и прижимаю его к мягкому месту между её рёбрами, прямо под грудиной.

— Да! — ликует она, совершенно обезумевшая, выглядя и звуча так, будто уже совсем не понимает, что происходит. — Клейми меня! Клейми меня, Папочка, клейми меня!

Я снова запускаю свободную руку в карман и резким движением, с бирюзово-голубой вспышкой, запихиваю ей в рот молитвенные чётки прежде, чем она успевает его закрыть.

— Сожми зубы, — приказываю я.

Она делает, как велено, совершенно не заботясь о том, где могли побывать эти чётки, и кто мог к ним прикасаться. Грязная девчонка.

Я надавливаю на нож, пока его кончик не входит в её плоть, и не проступает ярко-алая кровь. И веду им по коже по кругу, чувствуя сопротивление ткани через рукоять, как множество мелких разрывов и щелчков. Роксана стонет, её грудь тяжело вздымается. Но она не выглядит так, будто ей мучительно больно, очевидно, таблетки делают своё дело. Я работаю быстро, добавляя линии: три треугольника, которые сходятся и пересекаются в середине. Я тяну кожу Роксаны то так, то иначе, помогая себе, моя рука скользкая от её пота и крови, выступающей из новых ран.

Когда заканчиваю, я выпрямляюсь, чтобы полюбоваться своей работой в танце свечного света.

Перевёрнутая пентаграмма.

Её ноздри раздуваются от резкого дыхания, она наклоняет голову вперёд и выплёвывает чётки. Они падают на пол с лязгом, несоразмерным их размеру, усиленным акустикой часовни.

Роксана опускает голову ещё ниже, пока подбородок не касается ключицы, и рассматривает моё творение. Затем поднимает на меня глаза, и взгляд в них становится чуть менее расфокусированным и чуть более осознанным.

— Я отдаю тебе свою кровь, — несмотря на саркастическую нотку, её голос отдаётся жутким эхом.

Моё сердце ускоряется, рот наполняется слюной, а член так напряжён, что это больно.

Я приседаю так, чтобы моё лицо оказалось на уровне её свежего клейма, сочащегося этой рубиново-красной жидкостью, что служит основой всей смертной жизни, питательным настоем минералов с его первобытным запахом. Провожу языком вокруг раны Роксаны, и мои вкусовые рецепторы взрываются от насыщенного металлического вкуса; горячего, но не обжигающего, и настолько похожего по ощущению на жидкости её возбуждения, что я мгновенно думаю о её киске и о том, как её нежная, скользкая плоть ощущалась бы на моём языке. И моя собственная кровь, кажется, увеличивается в объёме тысячекратно, гулко стучит в ушах и приливает к моей эрекции, пока яйца не начинает ломить острыми, ритмичными толчками, похожими на сердцебиение.

Я лакаю кровь Роксаны, пока её поток не слабеет и пока слабый желудок моего пешки не начинает скручивать от неё, приступы тошноты проходят через меня вместе с моей неутолимой жаждой, а похоть расходится волнами боли от паха глубоко в живот.