Измена под бой курантов - Ирина Манаева

— Чёрт, — рычит, — не могу, правда, — качает головой, — можешь потом влепить мне пощёчину, — и в тот же момент его губы накрывают мои.

Глава 37

Кто определяет правильность или неправильность поступков? Порой, мы сами загоняем себя в рамки, пытаясь быть идеальными, идём вразрез с желаниями, но сейчас отбрасываю мысли, наслаждаясь моментом. Есть только я и мужчина, которого так и не удалось забыть.

Я любила мужа, да и сейчас эти чувства крепко держатся где-то внутри, пока я долблю по корням тупой лопатой, намереваясь оторвать их и выбросить к чёртовой матери. Но первые серьёзные отношения в моей жизни, связанные с Радом, были чем-то непроходящим. Они не улетучились, не выветрились, а будто покрывались слой за слоем годами жизни, но всё время были там внутри, будто ожидая своего часа. Как забытая ваза, которую случайно находишь в заброшенном доме, а потом стираешь с неё пыль.

Алладин тоже протёр лампу, дальше знаете, что было. Вот и я касаюсь своей, и на свет выбирается то, что так долго прятала ото всех, и от себя в том числе. Обиды, нежность, желание, страсть…

Мой ответ на поцелуй поначалу трепетный, а потом обороты нарастают, и вот уже импульсы расходятся по всему телу, и я позволяю партнёру большее, чем невинный поцелуй. Подставляю шею, не желая открывать глаза, и понимаю, что сейчас не стану останавливаться.

Я так часто представляла наш первый раз, что сбилась со счёту, сколько было серий. Но никогда не видела себя на диване в кабинете выдающегося хирурга, который только что спас чью-то жизнь.

— Подожди, — останавливаюсь, выплывая из страны вожделения, и кошусь на дверь. Где-то там лежит Кораблёв с трубками, торчащими из живота, и совесть робко поднимает голову.

— Я закрыл, никто не придёт, — обещает Рад, и вижу, как блестят его глаза.

Музыка играет в ушах, та, что на школьной дискотеке. Соединяю прошлое с настоящим, но на этот раз Рад не уходит, а нежно гладит по щеке. Как и я, не отказываюсь, потому что нечего терять, потому что я должна закрыть этот чёртов гештальт.

Перебирается к губам, и приоткрываю рот, обдавая кожу жаром. Бросает взгляд на мои губы, будто спрашивая, можно ли продолжить, и отвечаю глазами. Пытаюсь отринуть существование Эда, Кристины, Эли, для которой Назаров вовсе не муж подруги, и ненавижу себя за то, что не могу выбросить всех этих людей из головы.

Желание побеждает, и все те представления о Раде уходят на второй план, потому что сейчас я могу обладать им в полной мере, и с этим не сравнятся мечты, сидевшие во мне до этого момента. Потому что воображать и делать — слишком разные вещи. Я вижу тёмный ежик его волос, чувствую сладкий вкус губ, вдыхаю пьянящий аромат одеколона и еле уловимый запах тела, слышу неровное дыхание.

Он никуда не торопится, будто у нас есть вечность, и мне не хочется подгонять, но мы всё ещё в больнице, и в любую минуту его могут искать. Выгибаюсь навстречу наслаждению, ощущая кожей его ладонь и губы, неустанно изучающие меня, и не хочется больше двигаться. Застыть в моменте и времени, потому что сейчас меня накрывает счастьем.

Казалось, время остановилось. Даже сердце перешло на самые медленные обороты, успокаиваясь и расслабляясь.

— Это бы мой самый дорогой секс, — смеюсь, вспоминая, почему я здесь, и Назаров снова демонстрирует часы, покрутив перед моим лицом запястьем.

Когда дверную ручку дёргают, я невольно сжимаюсь в комок, испуганно глядя на дверь, но Рад спокойно поднимается и поправляет одежду, целует меня, не торопясь открывать. Ему нечего стыдиться, он свободный человек. А я?

Яна Кораблёва — супруга Эдуарда Кораблёва, который лежит в палате интенсивной терапии.

Громкий стук разрезает тишину, видно кто-то намерен добиться своего.

— Родион, — звучит женский голос из-за двери, и в голове сразу множество ответов, кому он принадлежит. И все они относятся не к персоналу и рабочим отношениям, потому что иначе звучало бы — "Родион Павлович'.

— Одну минуту, — отзывается, глядя, как я нервничаю, натягивая свитер, штаны и застёгивая сапоги. Его спокойствию можно позавидовать, чего не скажешь обо мне. Кажется, на лбу написано, что я переспала с хирургом, не будучи свободной от обязательств перед мужем.

— Родион! — стук требовательный, голос беспокойный.

Обегаю взглядом кабинет, будто и впрямь намерена спрятаться в шкафу, а Рад усмехается и качает головой.

— Всё нормально, — шепчет так, чтобы не было слышно тому, кто за дверью, а я уже сгораю со стыда от того, что нахожусь с ним за закрытой дверью слишком долго. Люди могут подумать, что мы… Чёрт, они подумают правду, и от этого становится не по себе. Я не отношусь к тем, кому плевать на чужое мнение, и никогда не позволяла Эду на публике такого, за что можно было бы краснеть. Сейчас я уже как помидор, и дверь открывается.

— Я отдыхаю, что случилось?

Он не пускает внутрь девушку, но она выглядывает, намереваясь осмотреть кабинет, будто пытается уличить его во лжи.

— Ты один?

— Что случилось, Лиза⁈ — настаивает Рад, а я накидываю шубу, намереваясь сбежать отсюда, как только появится возможность. Поправляю волосы и натягиваю шапку. Стою вне зоны досягаемости её взгляда, чуть в стороне, имея преимущество. Она не знает, что я здесь, я же её слышу.

— Парня привезли, срочно оперировать надо, напоролся на металлическую трубу.

— Говоров где?

— Запил, — говорит так, будто это непреложная истина. — Почему ты закрылся? — слышу в словах какой-то укор.

— Я не обязан отчитываться перед медицинским персоналом! Иди, скажи, что скоро буду.

— Ты, наверное, устал, — краем глаза ловлю женские руки, скользнувшие по мужской груди, но Рад тут же отстраняет их от себя.

— Надеюсь, не надо повторять правил! Готовьте парня, буду через десять минут.

Он резко отстраняется, и дверь закрывается прямо перед носом какой-то Лизы, а я чувствую себя идиоткой, доверившейся очередным лживым словам и ласкам. Но назад дороги нет.

Глава 38

Сколько бы грабли не били по лицу, каждый раз направляясь в ту сторону надеешься, что в этот раз обойдётся. Женщина создана, чтобы любить. Во всей её сущности заключен смысл быть преданной одному человеку, получая взамен что-то. Грабли снова приходятся ровно между глаз, отчего невыносимо больно. И эта боль принадлежит Назарову.

Глотаю горечь обиды, блуждая взглядом по кабинету, намереваясь разыскать пояс, который всё это время спокойно лежит в кармане.

— Надо идти, — Рад подходит